– Благодарю, Платон Петрович, за ваши показания, – сказал Ванзаров, обратившись к племяннику. – Они чрезвычайно важны…

Действительно, Платон видел происходившее на проспекте. И детально описал. Его слова подтвердил официант, который ставил столики на террасе, и даже Варламов, вышедший с папироской на свежий воздух. Нельзя было сомневаться, что черкесы похитили итальянскую красавицу. Три свидетеля – это незыблемая гарантия.

– Что намерены предпринять, господин Ванзаров? – спросил Александров, растирая лицо ладонью, чтобы нечаянно не выдать радость.

– Поднимем на ноги всю полицию… Перетряхнем землячество черкесов…

Как раз теперь Александров предпочел бы, чтобы полицию столицы оставили в покое.

– Бенефис отменять? – Платон задал вопрос с деловым спокойствием.

– Ни в коем случае. Во-первых, я дал слово, что представление состоится… – ответил Ванзаров и оборвал себя, будто задумавшись.

– А что у вас «во-вторых»? – не утерпел Александров.

– К вам может поступить неожиданное предложение: заменить пропавшую звезду…

Георгий Александрович обменялся взглядом с Платоном. Племянник был невозмутим, но дядя-то знал, чего это стоило…

– Кто может позволить такую дерзость и глупость?

– Не могу указать точно лицо. Это будет дама, которая предложит свои услуги. Она откажется от гонорара и попросит одно условие: лицо ее должна прикрывать вуаль…

– Так говорите, будто знаете ее, – сказал Александров.

– К сожалению, лично не знаком… Слышал о ней… Она может назвать себя мадемуазель Вельцева…

– И что делать с этой нахалкой?

– Дать свое согласие. Пусть приходит на спектакль, – ответил Ванзаров.

На что Александров разразился истерическим смехом.

– Родион Георгиевич, понимаете, о чем просите? На одной сцене с Отеро будет петь неизвестно кто, какая-то самозванка, да еще в вуали?! Да нас публика на клочки разорвет.

– Публика ничего не поймет.

– Как такое возможно?! – воскликнул Александров. – Вы, конечно, кудесник, но всему же есть граница…

– Публика ничего не поймет, – повторил Ванзаров. – Пусть она будет в платье, похожем на наряд Кавальери. И разрешите носить вуаль…

– В зале не будет глухих и слепых…

– Уверяю вас, Георгий Александрович. Если она запоет, публика забудет про Кавальери.

Александров не знал, как относиться к этому предложению. На шутку оно походило менее всего. Скорее на безумие, охватившее чиновника сыска. Попал в театр, хлебнул хмельного воздуха искусства и умом двинулся, бедолага… Дело ясное, к доктору ходить не надо…

Однако вслух Георгий Александрович обещал исполнить в точности все, что ему будет предложено незнакомкой. Какая разница, все рано деньги за билеты возвращать. Одной Отеро публика сыта не будет. Зрители – как звери голодные. Требуют зрелища. Что тут поделать.

Он согласился бы и на большее, лишь бы Ванзаров поскорее удалился. Чтобы они с Платоном могли проверить контракт. Контракт был рядом, в личном сейфе Александрова. Только руку протяни.

4

У профессора был урок, но ей разрешили войти. Она тихонько села на один из стульев для гостей и стала ждать. Греннинг-Вильде занималась с ученицей, которую Горже неплохо знала: избалованная девица состоятельных родителей. Каких у Горже не было. Она слушала резкий, плохо поставленный голос, и не могла не восхищаться терпением Зельмы Петровны. У барышни нет никаких способностей, чтобы петь на сцене. А профессор терпеливо ведет ученицу. Как будто верит до последнего в чудо.

Исполнив несколько упражнений, ученица спела «Гитары и мандолины»[31]. Горже только из вежливости не заткнула уши: вместо сопрано – визг кошки. Да и то неумелый. Но Зельма Петровна похвалила девушку, отметив несомненные успехи.

Урок закончился, и Горже подошла к фортепиано.

– Рада вас видеть, милая Анна, – сказала она, обмениваясь с Фальк поцелуями. – Как ваши успехи?

– Благодарю, мадемуазель… Получила приглашение на прослушивание, вот пришла к Зельме Петровне, чтобы обновить голос…

Зная частные театры, как свои блузки, Горже не могла представить антрепренера настолько глухого, что сделает ангажемент этой несчастной. Разве только попользуется свежей девочкой… Как это предпочитает ее друг Вронский. У нее мелькнула мысль: уж не Миша ли разлюбезный приглашает эту пигалицу? Не знает, дуреха, что дальше колен режиссера в театр ей не пройти. Но, конечно, задавать подобные вопросы невежливо и не принято: суеверий никто не отменял. Она пожелала Анне «ни пуха ни пера» и обещала следить за ее успехами.

Как только Фальк покинула класс, улыбчивая маска сползла с лица профессора. Она устало поднялась из-за фортепиано.

– Вы настоящая героиня, Зельма Петровна, – сказала Горже, прижимаясь к ней и троекратно расцеловывая. – Как вы только терпите?

– Что поделать, дорогая моя, – ответила профессор с нежностью. – Мы с вами сами зарабатываем себе на жизнь. Ее папенька столько платит за уроки, что можно уши ватой прикрыть…

С этими словами профессор действительно вынула ватные пробки из ушей. Горже посмеялась и погрозила пальчиком милой хитрости.