Юдинни верно заметила, что он стал более разговорчивым, чем обычно. Частично это было связано с тем, что он начал привыкать к монашке, но кроме того, в глубинах леса его капюшон все чаще напоминал о себе. Он дремал в Вудэдже и Харнвуде, но теперь у Кахана возникло ощущение, будто капюшон шевелится под его кожей, пытаясь выбраться. Его голос оставался постоянным шепотом на грани его восприятия, но слов он не мог разобрать. Ориты особенно его возбудили, а они видели их немало, самых разных расцветок. В какой-то момент Юдинни остановилась, чтобы понаблюдать за шеренгой – ориты поднимались на туче-древо, пока не исчезли в дыре одного из громадных бело-коричневых грибов-трутовиков.

Кахан и Юдинни стояли неподалеку и смотрели, и шепот у него в голове зазвучал громче и отчетливее.

…нуждаемся в тебе нуждаемся в тебе нуждаешься во мне…

Вот почему он много говорил, рассказывал про оритов или о Вирдвуде, чтобы спрятаться, когда чувствовал, что мир людей его отвергал.

И не только потому, что был бесклановым, но из-за капюшона, хотя он и не говорил о нем Юдинни.

Наступила ночь.

Темнота пришла внезапно и оказалась абсолютной, словно кто-то надел мешок им на голову. Юдинни, которая шла немного впереди Кахана, замерла на месте. Он сделал то же самое.

– Кахан? – позвала она дрогнувшим голосом.

– Я здесь, Юдинни, – ответил он.

В этот момент они могли быть единственными живыми существами во всем мире, темнота и тишина окружали их со всех сторон. Было совсем не сложно представить, что живущие здесь существа, которые испытывали такие мгновения регулярно, всякий раз бывали потрясены наступлением полнейшего мрака.

– Мне страшно, Кахан, – сказала монашка. – Здесь слишком темно. Я не знаю, как или куда двигаться. Должно быть, так бывает, когда ты умрешь.

– Подожди немного, Юдинни. – Кахан улыбнулся про себя, ведь он, в отличие от монашки, знал, что будет дальше. – Тебе предстоит получить дар, которого удостаиваются немногие.

– Если ты хочешь сказать, что лес начнет испускать сияние, так я каждую ночь это видела в Харнвуде.

– Но не так, Юдинни, – сказал он и улыбнулся в темноте, – совсем не так.

Лес взорвался.

Это было похоже на световое представление Харнвуда, но усиленное в тысячу раз. Свет бежал по стволам туче-древ и по лесной земле, крылатые существа метались в воздухе, оставляя за собой яркие линии, которые медленно чернели. Огромные тучи летающих существ собирались вместе лишь для того, чтобы превратиться в громадные цветы, когда их тревожили хищники.

На большой высоте парили более крупные существа, их яркие щупальца свисали вниз, то ли предупреждая, то ли завлекая. Столько жизни пряталось в сумраке дня, а теперь возникло перед ними. Пульсировавшие, изгибавшиеся радуги постоянного движения – столь яркие, что они видели удивление и восхищение на лицах друг друга.

– Ты прав, хотя во время нашего путешествия я не раз испытывала страх, – сказала Юдинни, глядя вверх. – Я думаю, Ранья благословила меня, когда привела на одну с тобой тропу, Кахан Дю-Нахири.

– Ну, сейчас здесь действительно очень красиво, так что смотри и наслаждайся.

Он обвел рукой лес – по усыпанной листьями земле шла цепочка следов.

– Значит, мы не станем разбивать лагерь, – сказала Юдинни, и улыбку на ее лице исказили бесконечные отблески лесного света.

– Верно, мы пойдем по следам ребенка, а спать будем, когда у нас совсем не останется сил.

<p>31</p>

Кахана разбудил тусклый свет дня Вирдвуда. Легкая роса покрыла все вокруг, промочила его одежду, и он замерз. Но его разбудили не вода и не холод. Из глубин сна его вырвал храп Юдинни. Он приготовил завтрак: сушеное мясо, орехи и ягоды, пока ждал, когда она проснется. Юдинни продолжала невероятно громко храпеть, и Кахану казалось, что теперь все жители Вирдвуда знают об их присутствии.

Он махнул рукой, попросив Сегура разбудить ее своим шершавым языком. Что гараур и сделал. Монашка ахнула и принялась что-то бормотать, а Кахану пришлось отвернуться, чтобы скрыть смех.

– Прочь, проклятое существо! – проворчала монашка и села. – Мне снился замечательный сон, в котором за мной ухаживали три мужа.

Гараур заскулил и закрыл мордочку маленькими лапами.

– И еще два триона, – добавила монашка. Затем она почесала Сегура за ушами. – Ну, теперь я не могу тебя винить за то, что и ты находишь мое лицо привлекательным. Это очень хорошее лицо.

– Еда, монашка, – сказал ей Кахан.

Она подошла и взяла лист, на котором он разложил ее еду.

– О, – сказала Юдинни, – мясо из-под ног и орехи. Я ждала этого с нетерпением. – Она принялась за еду. – Как ты думаешь, сегодня мы отыщем ребенка?

– Сегодня? Я очень на это надеюсь. – Юдинни смотрела на него, забрасывая одной рукой орехи в рот. – После того как мы вошли в Вирдвуд, мы быстро его догоняем. Я думаю, теперь лес хочет, чтобы мы его нашли.

– Я чувствую себя неловко, когда ты так говоришь, – сказала Юдинни.

Капюшон содрогнулся под его кожей. Кажется, он краем глаза увидел серую фигуру?