Мужа графини Жана уже доставили из Креси с ранами, куда менее тяжелыми, чем у Блэкстоуна, но, как и многие боевые травмы, грозившими его жизни. Всего какие-то часы назад они сражались на противоположных сторонах, не ведая о существовании друг друга; теперь же обоих выхаживали под одним кровом. Взяв дело в свои руки, женщины выпроводили сэра Готфрида, чтобы возвращался к войску, выступившему маршем на Кале. Ворота замка Нуайель заперли на засов. Юный англичанин будет в безопасности в доме своего врага до поправки – или кончины.

Война сдала юному лучнику карты, круто изменившие его участь.

Часть вторая

Волчий меч

12

Смерть маячила в тени, будто ворон, дожидающийся своего часа, чтобы выклевать душу раненого Блэкстоуна.

В этой безвременной юдоли страданий он сражался с вздыбливающимися демонами, слетавшимися в его рассудок с поля сечи. Его душераздирающие крики раскатывались по коридорам Нуайеля до тех пор, пока он в конце концов не затих, и его сочли мертвым.

Христиана не могла ощутить биения сердца в его теле. Призвала слугу разбудить спящего лекаря, веля дурню поторопиться, пока ее угрозы не прогнали его во тьму с мерцающим факелом, дабы привести единственного человека, способного спасти раненого лучника. Ее тревожные крики разлетались по коридорам, будя челядинцев, улегшихся на ночлег вокруг кухонного очага и в дверных проемах у покоев госпожи. Факелы полыхали, двери хлопали, шаги шаркали по каменным полам. Запахивая сорочку, Бланш д’Аркур поторапливала лакея, шедшего на шаг впереди с чадящим факелом.

Господин Джордан Кентерберийский, разбуженный своими подручными, громко распекал их за то, что прервали его сон. Но тут же прикусил язык, как только ему сообщили о безотлагательной ситуации и пропаже дыхания в теле юного лучника. С какой стати великий король приставил его выхаживать истерзанного отрока, было выше его понимания. Бога ради, он же личный медик Эдуарда Английского, пользующий монарха в пышном великолепии Виндзорского замка, где златотканые гобелены висят бок о бок с полотнами великих итальянских живописцев. В уборных, теплых и уютных, имеется проточная вода, и даже в военном походе король Англии трапезничает, как надлежит царственной особе. Не то что здесь. Незатейливые блюда из мяса и хлеб из грубой муки – совсем не ровня белому караваю тончайшего помола. Но теперь он, Джордан Кентерберийский, каковой, коли кто запамятовал, пользовал такоже королевскую матушку Изабеллу в Хартфордском замке – столь высоко он вознесся в королевской династии, а ныне понужден находиться на постое в нормандском замке. Эти голые бревенчато-каменные стены источают холод, как труп утопленника, выуженный посреди зимы. Сия обстановочка – измывательство над идеей благородной роскоши. Дрожа в этой каторге, он вожделел по очагу короля Эдуарда. Когда он подоспел, напрочь запыхавшись на лестнице, ведущей к покою Блэкстоуна, то вынужден был минутку передохнуть, прежде чем склонить лик к лику пациента. Надо было, чтобы его собственное сердце перестало грохотать, прежде чем определять, не забрал ли Блэкстоуна Всемогущий. Пощупал прохладную кожу лучника на признаки горячки или тепла, свидетельствующего о жизни. Ни той, ни другого.

– Миску и воду! Живо! – приказал он одному из подручных.

От толкущихся теней присутствующих казалось, что народу в комнату набилось вдвое против реального. Он обернулся к Христиане, стоявшей на пороге с вытянувшимся от отчаяния лицом, а Бланш д’Аркур утешительно обняла ее за плечи. Чувства графини к рядовому лучнику были общеизвестны.

– Моя госпожа, может статься, что Бог освободил и семейство д’Аркур, и меня от нашего обременительного долга, – возгласил он.

Его улыбка фальшивого сочувствия и сокрушения наткнулась на ее хлесткую отповедь:

– Мой господин и муж покоится на своем ложе, до сих пор отсыпаясь после снадобья, унимающего боль от ранений. Я служу ему и его повелениям, как вы служите своему королю, господин Джордан. Неужели его повеления обременительны?

Пристыженный нагоняем медик понурил голову, уповая, что сия реплика не просочится в уши короля через сплетни прислуги.

От дальнейшего позора его выручил слуга с миской, наполовину наполненной водой. Взяв миску, господин Джордан осторожно пристроил ее на груди Блэкстоуна. Они ждали, вглядываясь в мерцающем свете в гладкую поверхность – не потревожит ли ее дрожь от биения сердца. Ничегошеньки. Медик повернулся, дабы удалиться в теплую постель, исполнив долг.

Томас Блэкстоун скончался.

Глубоко внутри раненый лучник ощутил нежность объятий и уют, ласковое тепло, которого еще ни разу не испытывал. Юдоль безопасности и покоя была прельстительно близка. Надо было лишь отдаться ее соблазнительным объятьям. Он все глубже соскальзывал в уют и мягкое сияние забытья. Но животный инстинкт в нем вцепился в рассудок когтями. Отвернуться от этой юдоли равнозначно возвращению в медвежью яму боли. Тепло было смертью, боль означала жизнь. Как наконечник сломанного копья, его рассудок выскочил обратно в сети отчаяния.

– Господин! – окликнул прислужник.