Читаем Бог войны полностью

– Вы ушлый парень, что доите титьку этой блудницы, Томас. О да, весьма ушлый. Поднакопите жирка на костях, зиму перезимуете – и будете как огурчик, чтобы податься восвояси.

Блэкстоун не ответил. Его день рождения наступил и минул недели назад неведомо для всех, и память о родине и жизни до войны еще ярко пылала.

– Да, – наконец проронил он, – я бы хотел вернуться домой. Я бы хотел снова стать каменщиком. Это что-нибудь да значит. Это достоинство, дающее цель и средства, чтобы жить.

– Только не нынче, – покачал головой Харнесс. – Потребно благословение владыки и его кошель. Строители идут по десятку за пенни. Людям и себя-то не прокормить, не то что семьи. Нет-нет, парень, чтобы заработать на жизнь, надо повоевать. Вот как делают себе состояния, позволь мне тебе поведать. Видал я, как рыцари получают выкуп за пленных врагов и покупают имения. Люди, едва поднявшиеся из оруженосцев. Беднее церковной крысы. Ни приличной клячи, ни меча, чтобы хлеб порезать. Но… – он снова поел и выпил, всхлебывая воздух, чтобы протиснуть слова через терзаемое на языке мясо, – …пара удачных ударов, и богатый ублюдок готов податься в заложники, покудова не раскошелятся на выкуп за него, и вдруг ты уж пьешь из стекла иль серебра и женишься на уродине ради приданого, а ради утехи пользуешь служанок.

Запыхавшись от стараний говорить и есть одновременно, он примолк, чтобы отдышаться. Струйка слюны в уголке его рта была подкрашена кровью. Блэкстоуну доводилось слышать, что человек на смертном одре может внезапно оправиться и наброситься на еду, как голодный волк, чтобы потом испустить дух через день-другой. Словно организму нужно пропитание для его последнего странствия. Откинувшись на подушки, Харнесс положил ладонь на руку Томаса.

– Славно. То было славно. Вы угостили Уильяма Харнесса на славу, господин Томас. Вы спасли его жизнь и оказали вспомоществование, и он благодарен вам, вот оно как. – Он покивал, соглашаясь с самим собой. – И полюбуйтесь-ка на нас. Ась? Два тощих бараньих огузка покоятся на перинах с простынями и подушками. Со мной такого еще не бывало.

– Да. Со мной тоже, – заметил Блэкстоун, забирая поднос. – Я до сих пор сплю на полу, когда один.

Харнесс, пресыщенный едой и теплом, притих.

– Один? Сиречь, у вас есть женщина в постели, когда вы не один.

Томас ответил улыбкой на улыбку.

– Есть.

– Хоть у вас лик, от какового даже лошадь шарахнется?

– Даже с ним.

– Вы либо платите ей с лихвой, либо исхитили ее сердце.

Блэкстоун поправил покрывало на груди собеседника.

– Я ни разу не платил, Уильям. Во всяком случае, пока.

Харнесс прикрыл слипающиеся глаза.

– Все мы платим, парень. Все мы платим. Кто болью, кто деньгой. Дьявольская приманка погубит нас так или иначе. Вот увидите.

* * *

В ту ночь Блэкстоун ждал Христиану, но она так и не переступила порог его комнаты. Он понял, что, должно быть, хватил лишку, когда был с ней в часовне, ведь она воспринимает свою вину иначе, чем он. А может, дело в нарочитом пренебрежении на пиру, давшем ей власть над ним, потому что он не может закрыть глаза на переполняющие его чувства. Откровенность, а порой и бесшабашность могут обойтись ему подороже расплаты со стороны нормандского барона, способного также отнять женщину, к которой он прикипел сердцем. Похоже, это очередной урок, еще дальше увлекающий от незатейливой жизни, которую он вел когда-то. Совершенно очевидно, что если он намерен добиться исполнения своих планов и снова сражаться за своего верховного повелителя, то должен править своими страстями, держа чувства в крепкой узде, дабы они подчинялись ему, а не он им. Если же нет, он станет игрушкой женских прихотей. О покорности не может быть и речи, да и в душе у него почти не осталось сомнений, что предначертанный ему путь будет одиноким. Он будет драться за Христиану, потому что поступал так с самого начала, но волю его не сломить. Он не смеет оспаривать превосходство благородных родов и всегда будет склоняться перед ними. Протянув руку к лежавшему на подоконнике мечу, он опустил открытую ладонь на холодную сталь и мысленно принес обещание, что никогда не позволит себе быть униженным словом или делом других, а уж тем паче собственного сердца.