Читаем Блиц-концерт в Челси полностью

Однако же, несмотря на заявление регистратора, на следующий день мне позвонили из Уайтхолла и спросили, смогу ли я в ближайшее время приступить к работе – предстояло переводить с голландского и фламандского (оба языка похожи, но на последнем говорят в Бельгии). Однако сначала пришлось собрать массу всяких разрешений и допусков, а также пройти собеседование. При этом никому не пришло в голову выяснить, насколько хорошо я знаю язык! Мои слова принимались на веру. Всё, в чем они действительно желали убедиться, – мое стопроцентное британское происхождение.

На основании Закона о защите Королевства Дувр[33] был объявлен закрытой зоной. Отныне район представлял собой мрачное пространство, обнесенное колючей проволокой, совершенно не похожее на то приветливое место, так хорошо известное многим путешественникам и любимое британцами: солнечный берег, сияющие белизной меловые холмы, поднимающиеся над морем утесы и замок – столь близкий сердцу каждого англичанина символ дома. Поездка в Дувр вместе с отрядом Женской добровольческой службы стала для меня чем-то вроде откровения: на протяжении всего пути мы не встретили ни одного дорожного указателя или таблички с названием поселения – тщательность, с которой они были убраны, поражала воображение. Однако погода стояла прекрасная, после угрюмых лондонских улиц путешествие по сельским просторам казалось приятным разнообразием. Но сам Дувр выглядел чужим и суровым, особенно когда на въезде в город нас попросили сдать документы и выдали пропуска.

Женская добровольческая служба и Красный Крест уже были на месте и делали свое дело. Когда беженцы приставали к берегу на моторках и рыбацких лодках – грязные, усталые и напуганные, не зная, какой прием их ждет, – их встречали эти потрясающие женщины, помогали пройти полицейский досмотр, таможню и справиться с остальной бюрократической волокитой – печальной приметой военного времени. Я хорошо помнила длинные таможенные ангары: в прошлом мне частенько приходилось стоять здесь в очереди, дожидаясь дотошного пограничного досмотра. Сейчас в них развернулись временные пункты приема беженцев: людей немедленно поили горячим чаем, предоставляли теплую одежду и одеяла, а тем, кто приезжал слишком поздно, чтобы в тот же день продолжить путь, давали возможность переночевать. Мы работали сутками напролет, переживать или предаваться отчаянию было некогда: беженцы шли сплошным потоком, каждая новая партия – новая проблема, которую необходимо решить, прежде чем людей можно будет отправить в наспех сооруженные для них общежития.

До сих пор мне приходилось видеть беженцев лишь издали – в Китае на вокзалах и в вагонах поездов. Но теперь мы стали непосредственными свидетелями человеческих страданий и боли, и эту реальность невозможно было игнорировать – война открыто показала нам свой лик, предупреждая всех нас о своем приближении.

«Что с нами сделают? Где мы будем жить? Мы останемся в Лондоне? А у вас бывают воздушные налеты? Как нам жить без денег?» И непрекращающийся вопль тоски по тем, с кем разлучила судьба. Почти в каждой семье кто-то из ее членов потерялся в пути. Многие не хотели покидать порт в надежде, что отставшие найдутся на судах, которые постоянно прибывали в Дувр. В основном на борту были женщины, дети, пожилые мужчины либо мужчины, непригодные к военной службе. Молодых призвали в армию, жены и матери понятия не имели, где сейчас находятся их мужья и сыновья. Обезумев от ужаса перед немецкими полчищами, которые надвигались, словно безжалостная слепая сила, сметающая все на своем пути, женщины бежали в порты и умоляли взять их на борт любой посудины, способной передвигаться по воде. «Как вам повезло, что у вас есть море! – говорили они. – У нас не было никакой преграды, которая могла бы остановить фашистов». Всю дорогу беженцев укачивало, они мерзли, тряслись от страха, скорчившись на дне лодки, когда над головой проносились вражеские самолеты. «Очень много судов затонуло, – рассказывали они. – Тысячи и тысячи людей остались на той стороне, потому что в лодках больше не было мест».

Гнев – чувство, всецело завладевшее мною, – жгучая ярость. Я проклинала немцев на их языке и на своем. Но какой смысл в этих проклятиях, кроме возможности выплеснуть бушующие внутри эмоции? В одной семье была маленькая сирота – Агнесса, жертва Гражданской войны в Испании. Девочку удочерила французская пара, и вот теперь малышка снова, второй раз за свою короткую жизнь, лишилась родины. Были в то время люди, которых нацистский режим не коснулся напрямую, и потому они не испытывали ненависти к фашистам. Но были и другие, охваченные горем за судьбу своей страны; с посеревшими лицами и плотно сжатыми губами, они молча принимали страдания.