и так далее, десятки или порой даже под сотню вдохновляющих цитат и напоминаний, аккуратно напечатанных заглавными буквами на маленьких полосках бумаги размером с предсказания из печенек и приклеенных на зеркало в качестве письменных напоминаний о личной ответственности отца за то, сможет ли он отважно воспарить, – иногда так много полосок и кусочков скотча, что в зеркале над раковиной оставалась всего пара щелок и отцу приходилось чуть ли не всему изгибаться, чтобы хотя бы побриться.

С другой стороны, при мыслях о себе отцу мальчика на ум всегда незваным приходило слово «измученный». Диагностировать эти тайные муки – чьи причины он воспринимал невозможно запутанными, переменчивыми и охватывающими как обычное мужское половое влечение, так и крайне аномальные личные слабости и отсутствие хребта, – во многом было очень даже просто. Женившись в двадцать на женщине, о которой он знал всего один факт, будущий отец почти сразу же нашел супружескую рутину утомительной и удушающей; а чувство монотонности и сексуального обязательства (в противоположность сексуальным достижениям) порождало в нем ощущение сродни почти что смерти. Уже новобрачным он начал страдать от ночных кошмаров и просыпаться от снов о каком-то ужасном давлении, когда нельзя ни двинуться, ни вздохнуть. Отец знал, что для толкования этих снов не надо быть психиатрическим Эйнштейном, и через почти год внутренней борьбы и сложного самоанализа сдался и начал встречаться с другой, в сексуальном смысле. Эта женщина, с кем отец познакомился на мотивационном семинаре, тоже была замужем, с собственным маленьким ребенком, и они согласились, что это налагает на их роман разумные пределы и ограничения.

Впрочем, в скором времени отец нашел и эту другую утомительной и гнетущей. Из-за того, что они жили разными жизнями и даже не знали, о чем поговорить, секс стал казаться обязательным. Это как будто слишком давило, портило секс. Отец попытался нажать на тормоза и встречаться с ней реже, после чего и она в ответ как будто стала не такой заинтересованной и доступной, как прежде. Тогда-то и начались мучения. Отец начал бояться, что женщина с ним порвет – либо чтобы возобновить моногамный секс с мужем, либо чтобы увлечься другим. Из-за этого страха, совершенно тайной и внутренней муки он снова стал с ней встречаться, хотя ненавидел ее все больше и больше. Короче говоря, он мечтал расстаться с ней, но не хотел, чтобы она могла расстаться с ним. В ее компании он цепенел, его даже мутило, но без нее отца мучали мысли о том, что она с кем-то другим. Ситуация казалась невозможной, и сны о вывернутом удушении вернулись с новой силой и частотой. Отец (его сыну тогда исполнилось четыре) видел единственное спасение не в расставании с женщиной, с которой завел роман, а в том, чтобы исправно держаться ее до последнего, но при этом начать встречаться с третьей женщиной – втайне и как бы «на стороне», чтобы почувствовать – пусть и ненадолго – облегчение и возбуждение, присущие свободно выбранной привязанности.

Так и начался истинный порочный круг его мучений, когда число женщин, с кем он втайне встречался, обретая сексуальные обязательства, неуклонно росло, но ни одну нельзя было отпустить и ни одной нельзя было дать повод расстаться, хоть каждая все больше и больше становилась лишь поводом для исправной рутинной траты энергии, времени и силы воли перед лицом отчаяния.

Первыми областями радикальной – возможно, даже невозможной – недоступности для губ мальчика стали середина и верхняя часть спины, они бросили вызов гибкости и дисциплине, чем заняли подавляющий процент его внутренней жизни в 3 и 4 классах. А далее, разумеется, словно водопады в конце длинной-длинной реки, лежали невообразимые перспективы достижения шеи под затылком, восьми сантиметров под подбородком, сухожильного шлема затылка и темечка, лба и скуловой дуги, ушей, носа, глаз – а также парадоксальный ding an sich [172] самих губ, достичь которые – словно просить лезвие разрезать самое себя. Эти области занимали в общей затее едва ли не мифическое положение: мальчик почитал их так, что чуть ли не выносил за пределы сознательного намерения. Мальчик не был по характеру нервным (в отличие от него, думал отец), но недоступность последних областей виделась ему столь неизмеримой, что словно отбрасывала тень, омрачая все предприятие, на медленный прогресс к ключице впереди и поясничному изгибу позади, занявший его одиннадцатый год, – сумрачную тень, которая, по мысли мальчика, придавала начинанию торжественное благородство, нежели тщетность или пафос.

Он еще не знал, как, но, на подступе к пубертату, верил, что голова таки станет его. Он таки найдет способ достичь себя всего. В нем не было и намека на то, что можно назвать сомнением, внутри.

<p>§ 37</p>

– Вроде правда неплохой ресторан.

– Выглядит красиво.

– Сам я тут никогда не был. Но слышал много хорошего, от некоторых из Администрации. Мечтал попробовать.

– …

– И вот мы здесь.

(Доставая изо рта жвачку и заворачивая в «Клинекс» из сумочки):

– Ага.

– …

– …