Читаем Благодать полностью

Они слышат прежде, чем на них оно обрушивается. Барабанят в землю копыта. Великий рев без воплощенного погонщика. А затем они видят, как возникает он из-за холма, некий закрытый экипаж, влекомый упряжкой лошадей в галопе. Она сходит в канаву и смотрит, как надвигается он, насчитывает шестерку лошадей, повертывается и видит, что Барт стоит посреди дороги. Сплевывает и говорит, типично. Она разглядывает приближающийся экипаж, и разглядывает Барта, и вновь смотрит на экипаж: каждая лошадь становится зрима, бабки бело обернуты, кучер в черном, рот распахнут в рыке, рука чертит хлыстом кресты. А затем видит второго рядом на козлах, он клонится вбок, словно чтоб получше разглядеть, кто это там стоит на пути.

Она кричит, убирайся с дороги!

Барт не шелохнется. Кричит, они считают, что они тут хозяева. Ждут, чтоб мы лезли на изгородь.

Она знает, что лошадей не остановят, кричит Барту вновь, но тот стоит, дерзкий. Этот копытный гром и ржанье звериных пастей – барабан отчаянья у нее в сердце. Теперь она видит, как лошадиные мышцы ходят волнами в студеном солнце, словно свет блестит на ряби речной воды, принимается воображать худшее, чем то, что есть: видит в уме, что это надвигается ад, разверзающийся на белом свете, кучер – лукавый с бесом своим на сиденье рядом, лупят навстречу им, словно из бреши в мире духов, – что надвигающееся на Джона Барта есть полное воплощение зла. Лукавый и подельник его орут, а Барт не отступает ни на дюйм, и ей хочется закрыть глаза от того, что случится, от убийства Барта, но в тот самый миг, когда кони уже налетают, Барт легко отступает с дороги, и в тот самый миг человек на козлах свешивается и пинает Барта в голову.

Драный воздух тащится за экипажем, а пыль свертывается на дороге.

Она видит, что Барт лежит мертвый в кустах.

Видит, как Барт медленно шевелится.

Затем садится, словно человек после сна. Она к нему подбегает с криком, ты помер? Джон Барт щурится на нее одним открытым глазом, прижимает руку к голове.

Ты что творишь? говорит она. Чего не убрался с дороги? Ты совсем, что ли, дурак?

Он вперяет в нее взгляд так, что глаза его вдруг кажутся ей черными камешками, какие выловишь из реки, глазурованными скользким глянцем воды, тайна их происхождения сокрыта в них, а затем взгляд этот гневно нападает на нее.

Говорит, я не дурак ничуть. Ты не видишь, что вокруг творится? Все эти, кто в дамках, кто благодетели, кому ни хера нет дела до того, что происходит с простыми людьми. Ты видала ту деревню вчера, и какая она процветающая, не тронутая этим проклятием. Высокомерие этого кучера. Вот как оно все теперь. Для таких, как мы, хоть конец света, но таким, как они, дела нет никакого. Знаешь, что я думаю? Те, кто голодает на дорогах, по-прежнему верят, что спасенье придет. Но кто их спасет? Не Господь и не Корона и никто в этой стране. Люди живут надеждой. Надежда – ложь, в которую тебя вынуждают верить. Надежда, вот что тебя питает. Держит на своем месте. Не дает высовываться. Я тебе так скажу. Я не надеюсь. Я не надеюсь ни на что и нисколько, потому что надеяться означает полагаться на других. А потому я сам буду творить свою удачу. Я верю, что больше нет правил. Мы по-настоящему одни во всем этом. Если бросили они нас справляться самостоятельно, значит так мы и сделаем. Встречать это надо стоя. Я верю, что, если хочу, чтоб этот клятый экипаж сбавил прыть или съехал с дороги, я могу этого добиться. Я действительно в это верю. Или я возьму верх, или они. По-другому никак. Добьюсь этого, ибо иначе как мне жить? То, что ныне творится, ничем не отличается от конца света, разница только одна: богатые продолжают жить как ни в чем не бывало. Боги давно оставили нас, вот что я понял. Пора быть богом себе самому.

Мы небось смотримся как парочка замарашек, думает она. Вороны кружат над полем ради червей. Барт на дороге, рукав закатан, подначивает людей, чтоб смотрели. Эк она теперь растет, во все стороны, думает она. Перестала утягивать тряпицей грудь. Мальчишечью кепку свою держит в кармане. Нравится ей пробегать рукою по волосам.

Женеешь, как это называет Колли. Женеешь с головы до пят. Превращаешься в маму. Подначиваешь его, чтоб смотрел.

Она ловит себя на том, что глазеет на Барта. Говорит себе, что пытается его понять. Как это у него глаза, которые слушают. Глаза, что вперяются в самую глубину. Она чувствует, как расплетается всякое, что волею своей прижимала она и забывала. Слышит слова, какие исторгаются, непрошеные, из ее собственного никогда, слова, излагающие повесть ее жизни. Когда произносит при нем свое имя вслух, Барт улыбается. Говорит, у себя в голове я привык называть тебя Девчонкой, но Грейс лучше.

Она шепчет себе свое имя. Грейс. Звук собственного имени словно шаг в некую давно знакомую реку. Теперь можешь вновь быть собой.

Она просит его рассказать о себе, но он пожимает плечами и не отвечает.