Читаем Благодать полностью

Она теперь видит, что страннее всего обращаются с ними беднейшие. Окажись она на этих дорогах одна, нищие донимали б ее на каждом углу, мослогрызы, как называет их Колли, те, кто тебе плечо сломает, напирая, чтоб отобрать еду. Вечно один и тот же типаж с протянутой рукой. Один-другой похожие на деда Бенни, человек, у которого легкие тарахтели да слиплись. И все-таки теперь даже попрошайки их не трогают. Видит она, как люди бурчат на Барта, пока она с ним проходит мимо. Кто-то принимается читать нараспев или креститься. Один малый отступает на обочину и отвертывается, словно ищет что-то выроненное из кармана. Она знает: Бартова рука им кажется проклятием. Думает, он небось всю жизнь на такое нарывается. Пытается вообразить детство, где полно вот такого, и каково оно. Знавала она таких вот, кто обращается с Бартом эдак пренебрежительно. Думает, колодезепоклонники они, так мама назвала б тех, кто молится вымышленным святым[46]. Это те, кто считает, будто, если родился с недостающим инструментом, навлечешь на них зло. Ей будь здоров известно, что они себе думают. Что, если столкнутся они с Бартом первым делом поутру, станут считать себя неудачливыми весь остаток дня. Что, если он вперяется во что-то в упор, во взгляде его усмотрят рок. И помоги им небеси, если хоть взгляд бросит он на ребенка. Рука у того ребенка усохнет, а то и того хуже, голова сделается больная, и он с того помрет.

Джон Барт идет сквозь все это, словно конь в безупречных шорах.

Или же конь слишком гордый, чтоб удостоить взглядом.

Она копит храбрость, чтоб задать ему вопрос. Так все-таки, говорит она, что с рукой-то у тебя стряслось?

Он молчит слишком долго, и она думает, что обиделся, думает, зачем ты вообще взялась его спрашивать, тебе незачем знать. Люди увидят, как мы идем вместе, и решат, что мы женихаемся. Буду говорить, что я ему сестра.

И тут Барт говорит, мать рассказывала, что я делил утробу с волком. Волк оголодал и руку мне отгрыз. А потом я родился, а волк убежал и теперь бродит в глуши, и я с тех самых пор гоняюсь за ним по всей Ирландии. Вот почему я стал скитальцем. Вдруг он хохочет, смеха его она прежде не слыхивала, до чего он открыт миру и заразителен. Я верил в эту дрянь много лет, представляешь? говорит он. Откуда кому знать, что с нею случилось? Разве ж не до моего рождения произошло?

Он вдруг останавливается, опирает сапог о забор, затягивает шнурки большим и указательным пальцем.

Колли говорит, вот те нахер… ничего себе фокус-покус, как думаешь, научит он нас такому?

Она думает, что там ни говори о нем, а люди на дороге к нам не лезут. Если люди считают его проклятием, значит он вроде как защита.

Ступню ей донимает зуд, но Барт не сбавляет ходу. Без единого слова она останавливается и палочкой чешет, где зудит, слышит, как чертыхается Барт. Дорога идет через деревню, и она думает, что тут никакого прозиманья. Добротные дома выкрашены в дерзкие цвета. В одном-двух дворах гуляют отзвуки свиней. Псы полноголосы – трое лают не на этих чужаков, а на призраки, на шевеленье ветра, ни на что в особенности. Тут Барт останавливается и подает ей знак, чтоб подождала возле привязанного ослика, вперившегося в терпение.

Колли говорит, опять ты, недорослик!

Она повертывается к Барту и говорит, нечего мне указывать, что делать, зачем мы тут останавливаемся?

Но Барт уже зашел в дверь на щеколде и закрыл ее за собой. Она таращится на захлопнутую дверь, в гневе сжимает зубы. Видит, что это лавка.

Колли говорит, этот мудорукий паршивец ни пенни при себе не имеет.

Она склоняется поколупать пальцем в ботинке.

Ее оглядывают две тетки-гусыни, стоящие в дверях, руки скрестили и смотрят. Парочка говядниц, говорит Колли. Выраженье их взглядов вынуждает ее осознать собственное тело, и она пытается принять другие очертанья, выпрямляется, будто Сара ее грызет, а ну не сутулься, выпрями спину, люди решат, что мы спальпини.

У моста на деревенской околице лодырничает в безмолвии рванина детворы. Она показывает им языки обоих пустых карманов. Стало быть, прозиманье-то здесь есть, думает она. Просто не дают ему войти в деревню.

Колли говорит, скажи-ка, мук, вот, допустим, есть у меня несушка, а у тебя – ослица, твоя ослица съедает мою курицу, что у тебя тогда будет?

Что?

Будет у тебя ослица с яйцами. Хе!

Осел стоит невозмутимо. Она тянется пощекотать ему шерсть на ухе.

Колли говорит, почему ослы не смеются, и вообще звери, раз уж на то пошло, – знавал я одного малого, так он говорит, что у него пес все время смеялся, как гиена, но я что-то не поверил, готов спорить, если то животное разрезать, у него внутри чего-то недостанет, в мозгу ларчика со смехом, мое соображенье насчет смеха такое…

Она говорит, с чего ты взял, что звери не смеются? Он, может, внутри-то смеется над тобой, да только ты не узнаешь ни за что. Ты на их мысли не настроен.