Читаем Бирюзовый Глаз полностью

Особую категорию составляли деды, лечившиеся от крутого алкоголизма, вызванного общим сюрреализмом окружающей нас суровой действительности. При этом деды физически весьма крепкие, лет под шестьдесят-семьдесят. Держались они обособленно. Звали их, как правило, уважительно по укороченному отчеству: «Николаич», «Михалыч», «Митрич». Обычно, между собой, они оживленно обсуждали спорт, политику, экономику, американского президента и товарища Сталина. Рассказывали, кто, где, когда сидел и за что. А сидели деды почти все. Отделение казалась им санаторием. Тут было светло, тепло, довольно-таки сытно, имелась возможность гулять в парке, говорить что угодно и чифирить по ночам. При этом не платить вертухаям и не работать на подсобном производстве.

Кормили не так уж плохо, можно даже сказать хорошо, только вот невкусно и однообразно, да и маловато как-то. Завтрак – каша и чай. На обед обычно какой-то странный суп, картошка с паровой котлетой (по-моему, без мяса) или гречневая каша с такой же котлетой… как вариант – с биточками. Компот. На ужин – тоже каша и чай. Причем чай жидкий, и, кажется, вообще без чая. Вечером диетикам выдавали кефир.

Довольно быстро остатками разума я понял, что если буду принимать прописанные таблетки, то легко пополню ряды овощей. Почти сразу навострился прятать таблетку за щекой, около зуба мудрости, и когда медсестра требовала открыть рот после приема, возникала иллюзия отсутствия таблетки во рту. После я ее незаметно выплевывал и продавал одному вконец офигевшему от лечения наркоману.

Каждый день делали какие-то уколы. «Витамины», как говорила медсестра. Отвертеться от них не получалось никак.

Ощущалась острая недостаточность чтива. То, что было в местной библиотечке я или уже читал и хорошо знал, или не хотел читать вообще, а передаваемых друзьями книг хватало, как правило, на полдня. Поскольку иметь электронные гаджеты запрещалось, то от скуки я периодически думал о своей прошлой жизни. Но думать об этом четко и сколько-нибудь продолжительно не получалось. Чувствовалось, что прошлое уже гораздо дальше и теперь мало относится к этой текущей реальности. Прошлое отступило куда-то в иное пространство, утратив связь с действительностью.

Иногда я заходил в палату дедов: мне удалось втереться к ним в доверие, используя чай и умение рассказывать занятные истории. В нашем государстве хорошо то, что владелец коробки сигарет или пачки черного чая всегда найдет себе приятелей. Кроме того, весьма полезно уметь рисовать, травить всякие байки, недурственно петь или по памяти читать хорошие и разные стихи. Но со стихами не всегда получалось так просто. В отделении лежал маленький лысенький свихнувшийся алконавт, которого все называли «Суслик». Он читал вирши без повода и согласия со стороны слушателя. Выглядело это обычно так: он подходил к кому-нибудь, как правило, новоприбывшему, и, обдавая пациента запахом гнилых зубов, без всякого предупреждения громко декламировал дурным голосом:

– Я спросил у дяди Феди: «Почему машина едет?»

Дядя Федя нос потер и сказал: «у ей мотор».

Я поправил дядю Федю: «не у ей, а у нее».

Возмутился дядя Федя: «ах ты сука, е-мое!»

Я на всякий случай в руку взял осколок кирпича

И ответил: «Я не сука, я орленок Ильича!»⁹

Репертуар был небогат и всем давно надоел, поэтому кое-кто из дедов обещал пересчитать лысому алкоголику ребра. Но исполнить угрозу не получалось никак: провести потом несколько дней «на вязках» не хотел никто. Вообще-то, если отвлечься от этого случая, в отделении ценили умеющих делать что-либо из ничего. Так заведено в любых сообществах и коллективах, поэтому деды не составляли исключения. Они-то и оказались самыми интересными собеседниками. Так один из них, сравнительно молодой и интеллигентный дед (по-моему, ему не было еще и шестидесяти) утверждал, что каждый алкоголик и наркоман совершил в своей жизни какой-нибудь тяжкий грех, и потом произошло замещение одного греха другим. Исходный грех перешел в алкоголизм или наркоманию. Соседи по палате уважительно звали его «Митрич», и с ним всегда было о чем поговорить. В отличие от впавшего в детство Суслика, Митрич никогда не повторялся.