Читаем Безумие толпы полностью

Он стоял на крыльце и пытался понять, что могло привести к убийству Дебби Шнайдер. Неужели все началось с любви и именно она стала движущей силой преступления?

«Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, – думал Гамаш, – так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто»[120].

Неужели он искал кого-то, кто есть ничто? Одна оболочка? Или же он искал того, чья любовь была настолько велика, что толкнула его на убийство? Неужели любовь способна на такое?

– Закрой эту гребаную дверь! – раздался крик изнутри часовни, а следом за ним бормотание: «Фак, фак, фак».

Гамаш был абсолютно уверен, что это не глас Божий. По крайней мере, он на это надеялся. Хотя и подозревал, что Богу порой хочется накричать на людей.

Он сделал, что ему было велено.

Рут сидела на своем обычном месте, купалась в красных, синих и зеленых лучах, исходящих от трех витражных мальчиков. Братьев. Вечно идущих в бой, из которого им не суждено вернуться.

Арман по привычке перекрестился, хотя это была и не католическая церковь. Да и он больше не считал себя католиком. Как не считал себя и протестантом. Или иудеем. Или мусульманином.

Он, по словам Ибрахима ибн Адхама[121], был «человеком, который любит своего собрата по роду человеческому». Хотя следовало признать, что любовь к утке требовала от него некоторых усилий.

– Сядь на последнюю скамью! – приказала Рут, по меньшей мере в десятый раз за этот день. – На ту, что слева от двери.

И опять старший инспектор Гамаш подчинился. У него ушло несколько минут, чтобы понять, почему он оказался здесь. На спинке задней скамьи была вырезана небольшая фигурка, прикрытая «Книгой общих молитв».

Он встал и подсел к Рут.

– Так что вы знаете об обезьянках?

Рут сидела в профиль к нему, устремив взгляд перед собой. И поглаживая Розу.

– Я знаю, их рисовала не сумасшедшая женщина. Энид приходила сюда почти каждый день. И я тоже. К моменту моего появления она уже сидела здесь, а когда я уходила, она еще оставалась. Мы никогда с ней не разговаривали, почти не замечали друг друга. Не потому, что испытывали взаимную неприязнь, просто мы обе искали здесь покоя. Однажды я услышала скрежет. Как тебе известно, не в моем характере читать наставления, но я подумала, что следует указать ей: это чертов дом Господень и она должна на фиг прекратить его осквернять.

– Аминь, – произнес Арман и увидел улыбку на ее лице.

– Можешь верить, можешь нет, но она оскорбилась и ушла, – сказала Рут, повернувшись к нему. – И тогда я посмотрела на то, что она там смастерила.

– Обезьянку.

– Нет, витражное окно. Конечно обезьянку, Клузо[122].

– И?..

– Ей понадобилось семь лет, чтобы решиться на откровенность. Мы все время сидели молча. Каждый день. Она на своей скамье, я на своей. Больше она не вырезала обезьянок, но, казалось, получала утешение от той единственной. А потом пришел день, когда она рассказала мне всё.

– И что же она рассказала?

– Что была пациенткой Юэна Камерона. – Рут внимательно посмотрела на Гамаша. – Я тебе уже об этом говорила.

– Но вы не говорили мне про обезьянок.

– Действительно. Рейн-Мари нашла кое-что в этих коробках, так? Во всяком случае, могла найти.

Гамаш кивнул, но о письме Винсента Жильбера упоминать не стал.

– Рут, – тихим голосом сказал он, – что вы знаете о Юэне Камероне?

Она сделала глубокий вдох, не сводя глаз со старшего инспектора. Сколько времени прошло, прежде чем она заговорила, – десять секунд, десять минут, вся жизнь?

– Меня отвела к нему мать. Чтобы он меня вылечил. Она считала, что я какая-то неправильная. – Рут попыталась улыбнуться, но у нее не получилось. – Она хотела оставить меня там, но у него не было свободных мест. Когда одно освободилось, я уже изменилась.

– Изменились?

– Я узнала, чего он хочет от меня. Я научилась притворяться. Чтобы меня не отправляли к нему. Я узнала, что нужно моей матери, чтобы полюбить меня. Но… – Рут подняла руки, потом опустила их. Одну уронила на колени, другую осторожно, жестом защиты положила на Розу. – Это было так давно.

– «И все же мать со мною до сих пор», – произнес он и увидел ее улыбку. Едва заметную.

– Вероятно, так и есть.

Арман посмотрел на демоническую утку и понял: если или когда придет время и жизнь Розы станет мукой, Рут сделает то, что нужно. Настолько велика была ее любовь.

– Энид повезло куда как меньше, – продолжила Рут. – Она была молодой матерью, и у нее возникли проблемы со сном. Потом начались панические атаки. И она обратилась за помощью к Камерону. И вот Энид вернулась домой… – Рут огляделась. – Она находила покой здесь. По крайней мере ненадолго, зато каждый день.

– А обезьянки? Она это как-нибудь объяснила?

– Сказала, что, находясь в Аллане, она их слышала. Она знала, что не одна. И это ее утешало.

– И она никому об этом не говорила? – спросил он.

– Насколько я знаю, нет. Только мне. Когда она умерла и дом продали, я разволновалась, что ее дети найдут что-нибудь этакое среди ее вещей. И это их огорчит.