- Смысл я ищу во всем. Мне обязательно надо знать, зачем что-то происходит.

 - Чудная ты какая-то, - задумчиво протянул Сэм.

 - Это плохо?

 - Не знаю, - честно ответил Сэм. – С тобой вообще всё как-то по другому. Со мной никто так не разговаривал, как ты. Как будто с человеком.

 - Но ты и есть человек, Сэм!

 - Я ещё ребенок, - сказал Сэм, но как-то неуверенно.

 - Брось, Сэмми, ты уже – человек. Ты – великий человек! А великих людей от обычных отличают их поступки. Ты спас нас от смерти. Разве это не поступок?

 Сэм смутился:

 - Это случайно вышло. Один раз.

  - Тебя уже никто не зовет Сэм-Беда.

 - Это потому, что ты рядом.

 - Это потому, что ты сам становишься другим.

 Сэм задумался и сидел совсем неподвижно и только в его черных глазах отражались огненные блики нашего костра.

17. Нападение

 Зима на Аляске оказалась почти такой же, как в Нью-Йорке, зря я боялась морозов. Вот только снега было больше и почти постоянно дул ветер. Зато горы и холмы так сверкали на солнце своей белизной, что и на сердце становилось легко и спокойно и все наши беды, преследования казалось укрыты этой чистотой и не вернуться больше в нашу жизнь никогда.

 В Уналашке все были, как на ладони. Все четыре тысячи жителей, считая алеутов из деревни. Чужаков было мало, в основном - туристы. Обычно они прилетали на самолете, жили в гостинице на берегу, ловили рыбу, делали фотографии и снова улетали. Я совсем успокоилась - наркокартель больше не преследовал нас.

 На дорогах снег убирали, поэтому наша с Сэмом велосипедная эпопея продолжалась. С топливом на острове было не очень, его экономили, поэтому велосипеды оказались самым лучшим транспортом.

 В Новогодние праздники в Уналашке должен был состояться концерт. На острове было много разных вероисповеданий, поэтому к католическому Рождеству этот праздник не привязывали. В концерте участвовали ученики школы, их родители, «методические» сестры и община алеутов.

 Нил Найколайски  вместе с такими же, как он потомками первых поселенцев, пели несколько старинных русских песен. Песни были без музыкального сопровождения, но голоса певцов так красиво расходились и сочетались, что мне показалось это куда интереснее, чем пение под гитару или синтезатор. В русских песнях чувствовалась какая-то сила и мощь, как в океане. Он накатывала, крепла, а потом растворялась в акустике зала и отражалась тихим и сдержанным:

  - Бомм... Бомм...

 Так звонят колокола.

 Песня называлась «Вечерний звон», но я поняла бы это и без перевода. Мне представились моряки в океане, затянутом пеленой тумана. Они не видят пути, но вдруг вдали раздается: «Бом, бом…» - это звонит колокол их церкви. Значит они рядом с домом. И не потерялись в огромном океане. И у моряков на суровых лицах выступают слезы…

 У меня тоже выступили слезы, и после я так отчаянно аплодировала, что отбила ладони. Выступление Нила Найколайски  мне ужас как понравилось.

 Сама я должна была танцевать  полинезийский танец. Мама сделала мне костюм: юбочку словно из банановых листьев, разноцветный топик и гирлянды цветов. Она смастерила их из обрезков шелка, проволоки и бумаги. Я действительно стала похожа на туземку, только кожа у меня была не такая шоколадная. Два мальчика моих лет, чьи родители были с южных островов, хоть и не из Полинезии, тоже участвовали в моём номере. Они играли на барабанах. Перед самым выходом я выглянула из-за занавеса. Мама сидела в первом ряду, а папы почему-то не было. Меня кольнула тревога. Папочка никогда не пропускал мои выступления, даже если я просто стояла на сцене, в толпе детей и изображала, что пою.

 Сэм сразу уловил моё настроение.

 - Что с тобой?  - спросил он. – Боишься?

 - Папы нет, - ответила я и поёжилась, как от холода.

 - Сейчас, я мигом! – и Сэм, сорвавшись с места, бросился к выходу.

 Несколько минут спустя объявили мой номер. Я танцевала, как в тумане, а когда закончила и все стали аплодировать ушла за сцену и не вышла на поклон. Забыла. Впрочем, мы это и не репетировали, только сам танец. Слезы навернулись у меня на глаза: папы до сих пор не было. И тут я увидела взволнованное лицо Сэма. Он мельком глянул на меня, вылетел на сцену и завопил:

 - Нападение! В Датч-Харборе – пожар! Бандиты хотят взорвать порт!

 У меня упало сердце: в Датч-Харборе в одном из ангаров стояла наша «Ника». Я уже не видела, как мужчины рванули к выходу (почти у всех было имущество в Датч-Харборе), как кто-то из спасателей связывался по рации с полицией, как откуда-то возникло оружие, и машины, плотно набитые людьми, не жалея топлива рванули в порт. Я не видела этого потому, что прямо в своём полинезийском костюмчике и босиком, вскочила на велосипед Сэма, брошенный у входа, и помчалась с горы прямо в Датч-Харбор.

 Я прилетела к нашему ангару вместе с полицией. Возле ангара я увидела незнакомых людей. Они вели себя, как хозяева и были вооружены. Полиция и парни из береговой охраны тоже были вооружены. Но никто не стрелял. Вокруг пахло соляркой: весь ангар снаружи и внутри был облит ею. И «Ника» тоже. И папа. Он стоял на улице, бледный и мокрый с руками за спиной.