Читаем Безмятежность полностью

 Именно там мама смастерила мне красивейший браслет из пеньки. Его украшали подвески из ракушек, кораллов и жемчужинок.  Позже, уже на Аляске, она сделала мне такие же бусы.

 На островах Французской Полинезии у нас было много радостных встреч. Я совсем не помнила Полинезию, но чувствовала, что действительно родилась там: все знакомые мамы и папы смотрели на меня с нескрываемым любопытством. А одна толстая туземка прослезилась умиленно и попыталась меня обнять. Я ускользнула от неё и спряталась за маму.

 - Прости, Туа, - засмеялась мама. – Софи у нас совсем дикая.

 Я недовольно поджала губы. Мне было досадно: меня называли Дикаркой не только  в Бруклине, в самой цивилизованной стране мира, но и здесь, на островах, на краю света. И теперь дикаркой меня считают полуголые люди, которые и мороженое никогда, наверное, не видели!

 Там, на островах, я, наконец, начала рисовать и другими мелками. Случилось это потому, что как-то неожиданно синий мелок закончился.  Точнее на последнем штрихе последней картинки он рассыпался у меня в пальцах в синюю пыль. Пока я судорожно соображала, как и куда собрать эту драгоценную пыльцу (ведь стоит её смочить- получится хотя бы голубая краска), налетел порыв ветра, в носу у меня защекотало и я громко чихнула, развеивая драгоценный порошок по ветру. Мама видела мою беду, но только покачала головой:

 - Здесь нет магазинов,  солнышко. Придется тебе потерпеть…

 Я честно терпела дня два. Потом на плече одной девушки увидела красивый узор и решила его скопировать в свою тетрадочку. Коричневый мелок вполне подошел. Потом этим же мелком я нарисовала, как танцуют девушки у костра и сам костер с красноватыми языками пламени. И желтые отблески пламени на их телах. Черноту ночи я обозначила переплетающимися и наползающими друг на друга тенями. Папе так понравилась картинка, что он повесил её в кают-компании. Но очень скоро её увидела пришедшая к нам в гости Туа. Она всплеснула руками:

 - Наша Софи будет настоящей художницей!

 Меня не задело слово «наша». Я уже привыкла, что почти все на этом острове считают меня своей.

 Туа уговаривала папу отдать ей рисунок. Папа не хотел отдавать.

 - Софи только-только начала рисовать разными цветами. Это как, если бы она ползала и вдруг стала ходить. Это переломный момент. Прогресс. Нет, не могу, Туа,  он слишком мне дорог.

 Мне вдруг стало очень жалко большую добрую туземку. Я открепила рисунок от стены.

 - Возьми, Туа. Это тебе будет на память обо мне.

 Потом я повернулась к папе:

 - Не сердись, папочка, я нарисую тебе ещё. Я теперь научилась. У меня же… прогресс?

 С тех пор мои мелки стали расходоваться равномерно. Ну, более равномерно, чем раньше. Хотя синий цвет так и остался моим любимым на всю жизнь.

 А ещё я очень подружилась с Туа. Я называла её бабушка Туа, потому что других бабушек у меня всё равно не было. Оказывается именно она принимала меня при рождении и учила мою маму обращаться со мной.

 Бабушка Туа говорила по-французски не очень хорошо, но мы с ней ладили. Я рисовала для неё картинки, а она закармливала меня всякими вкусностями.

 Именно на Таити я стала много рисовать. Меня завораживали яркие краски и незаметные цветовые переходы, линии и силуэты.

 Я мало обращала внимание на принадлежность островов, которые мы посещали. Франция, США, Полинезия или Малайзия – мне было всё равно. Люди везде были похожими. И заботы их тоже были одинаковыми: наловить рыбы, починить сорванную тайфуном крышу, обменяться новостями, повеселиться на общем празднике. Эти повседневные хлопоты были мне понятны и близки. Мы с родителями тоже ловили рыбу и чинили снасти, каждодневно драили палубу и стояли вахты, боролись со штормами или от души веселились, когда выдавались спокойные вечера.

  И жизнь текла размеренно. Новые встречи и впечатления украшали её, а страшные события в Карибском море постепенно забывались. Может быть потому, что мы жили, словно в раю и нам встречались только хорошие люди.

 Но однажды всё вспомнилось снова. Это случилось, когда мы попали на остров с хорошей пристанью, большим белым домом и даже с вертолетной площадкой. Нас встретил хозяин, толстый и радушный. Правда, улыбка у него оказалась такая же приклеенная, как у дочери Роберта.

 - Как я рад встретить цивилизованных людей в этом забытом Богом месте! – приветствовал он нас с папой. И глаза у него были масленые.

 Папа покачал головой:

 - Если ваш остров забыт Богом, то кто же его так хорошо снабжает? Дьявол?

 Хозяин захихикал и пригласил нас в дом. Вся гостиная была украшена разными красивыми вещами, а ковры были такие мягкие и белоснежные, что мне было боязно ступать по ним своими не очень чистыми сандалиями. Я сняла их и оставила у двери. Впрочем, ноги мои были не чище.

 Гостиная поразила меня своим богатым убранством. На стенах висели картины в тяжелых золотых рамах. Они были очень красивыми и старинными. Или написанными под старину, но очень похоже. Я бродила, как в музее, завороженная этой красотой. Я давно не видела ничего подобного. Последний раз я видела такие картины и статуи в Неаполе, в музее.