Читаем Бездомные псы полностью

Заворачиваем на маленькую станцию Эксдейл, тут трое мальчишек глазеют с моста, положив подбородок на парапет. Начищенная латунь ярко блестит на утреннем солнце, Грэм Уитерс дает свисток и машет детям рукой. Паровоз потихоньку набирает ход, платформа находится почти на уровне пола вагончика, и ветер задувает внутрь какой-то мокрый бумажный пакет, который попадает Рафу прямо в нос, тот сгребает его лапой — хруп, хруп — нет, невкусно. Белые ворота, старая коза пасется на длинной цепи.

— Люди в красных шляпах пропали. А что будет, когда пропадет все-все-все?

— Черное молоко закипит. Спи, Раф.

— Сам меня сюда затащил, а теперь говорит — спи! Листья ветерок несет, в синем небе вертолет. Красношляпые по следу, псы чумные к морю едут. Дрозд, корова и дергач, хочешь — смейся, хочешь — плачь. В ЖОПе псы надули вас, едут-едут в Равенгласс. Что за черная машина, в ней министр, гос-скотина, псам чумным он приговор подписал с недавних пор. Стук колес и гари дух, листики летят, как пух, пуфф-пуфф-пуфф и чух-чух-чух!

— Ты же знаешь, Шустрик, я так старался быть хорошим псом. Я правда очень старался. Я бы все-все для них сделал, все, кроме бака с железной водой!

— Они не настоящие хозяева, Раф. Им наплевать, какой ты там пес, хороший или не очень. Им все равно. Я вообще не понимаю, чего им от нас надо. Я уверен, они и сами толком не знают.

Вот и станция Иртонская дорога, речушка Мит, все дальше и дальше в долину Митердейл — наименее знаменитую и поэтому самую тихую из долин Озерного Края, образованную ручьями, стекающими с болота у Языка, Нехожего кряжа и Уэстдейлских осыпей. Привет тебе, благословенный Мит, и да здравствуют Кейхо и Бауэр, равно как и вы, мокрые зеленые поля, полные черноголовых чаек! Вспархивающий бекас, рыженогие кулики, можжевельник, цветущий зимним утром. Луговые коньки, взлетающие вверх-вниз и несущиеся впереди паровоза, хлоп-хлоп-хлоп, фьюи-юи-юи!

— Какая теперь разница, Раф.

— Понимаю. Но я говорю все это для того, чтобы не вскакивать и не лаять на проносящиеся мимо деревья. Я был плохим псом. А так хотелось быть хорошим!

— Не знаю уж, для чего там придуманы собаки, но никак не для железного бака. Если не можешь жить по плохим правилам, найди себе другие.

— Какие же правила мы с тобой нашли?

— Лисовы.

— Они нам не подходят. Мы не можем так жить.

— Я знаю. Печальная истина заключается в том, что я потерял дом, а ты никогда и не имел его. Но теперь это не важно.

Слева вздымался щетинистый бок Манкастерова холма. Высокий западный склон бросал на железную дорогу и на паровозик свою холодную тень, покуда тот проходил мимо в сторону Миртуэйта, откуда до конца пути оставалось всего три мили.

— Я помню бабочку, которая долго билась на оконном стекле. Так вот один белохалатник увидел ее, открыл окно и выпустил ее на воздух. Он пришел, чтобы бросить меня в железный бак. Как ты это объяснишь?

— Эта бабочка отложила яички, а из них вывелись гусеницы, которых ты съел. Помнишь?

Церковный холм. Кривой утес, пыхай-пыхай паровоз.

А позади, на склоне — поглядите-ка! — там кролики, которые — да-да-да! — недаром у них есть глаза! — сели, поглядели мгновение на паровоз, да и юркнули по своим норам — видите рыжие пятна у них на загривке? Вообще-то летом кролики привыкают к паровозам, но, быть может, эти кролики еще не родились, когда завершился летний сезон туристских походов, бумажных отходов и прочих докучных вещей.

Зяблик с синей головкой и фиолетовой грудкой взмахнул своими белыми крылышками и исчез в можжевельнике. Вон там сорока скачет, тараторя, а Чумные Псы — Чумные Псы едут к морю. Желтая там пена, как у торта хваленого, а Чумные Псы — едут к дому у моря соленого. Удалось ли бы вам или мне ускользнуть из Эскдейла и проскочить в Равенгласс, если бы две тысячи десантников искали нас под каждым камнем? Мне бы вряд ли. Слава же Рафу с Шустриком! В конце концов, нет ничего лучше славного поражения.

— Раф, чуешь соль?

— Я слышу крики чаек. Как быстро люди тут все переменили, даже холмы, а?

Едем вдоль залива, быстро мелькают черно-белые сорочаи, машут заостренными крыльями и тревожно кричат на лету, медленно шлепает по воде старая, одинокая цапля. Неужели я вижу лиса, а то еще и Кифа на розовом облачке? О нет, прошу прощения, должно быть, мне брызнули аэрозолем в глаза, а все же давайте пропоем им славу. Прочь из ада, в желоб не надо, с поездом охнем, на дождике сдохнем… Впрочем, дождика покуда еще нет.

— Шустрик! Смотри, дома! Правда, Шустрик, самые настоящие дома!

Покуда «Ирт», дыша паром, заезжал в депо, Шустрик, навострив уши, внимательно смотрел в дверь вагончика. Он ясно слышал крики чаек и отдаленный плеск волн. Местность вокруг совершенно ровная, открытая, запах соли да камни. Песок и трава. Дома, дым и мусорные баки!

— Они вернули дома, Раф! Я знал, что рано или поздно так оно и будет.

— И деревья больше не убегают. Наверное, все уже убежали.

— Наверное. А вот и стена, которую мы перепрыгивали, видишь? Вон там. Я узнаю это место. Ну уж стену-то они не стали бы убирать.

— Что теперь будем делать?