Прав, сто раз прав старый вояка! Не о службе думает Арцыбашев. Пока алкоголем мозг не заглушишь, все мысли крутятся вокруг денег. Вокруг шанса упущенного. Судьба его, этот шанс, предоставила. Можно сказать, в руки вложила. На, пользуйся! А он упустил. Не смог удержать. Растерялся, запсиховал. Наделал ошибок.

Самое обидное, что уверенности никакой нет. Жив Тохтамбашев или сгорел? Тела ведь так и не нашли. Значит, мог убежать. Узнал о грядущей проверке, собрал манатки, поджег склады и рванул. Может, в свой родной аул. Как говорится, с Дона выдачи нет. А может, и в Афганистан, к братьям-таджикам, которых достаточно по обе стороны баррикад. Если так, то вопрос: открыл он ящик с деньгами или забыл про него? В принципе, мог и забыть. У него ведь столько барахла было заныкано, что ему один ящик!

А если сгорел? Хрен знает, что там на складе произошло. Комиссия так и не установила причину. Может, сам напортачил. А может, кто и поджег. Те же братья-таджики, недовольные, как он барыши с ними делит. Или майор Петухов, занявший тохтамбашевское место. Арцыбашев осторожно проверил: Петухов - тот еще тип. Известен не только в армейской среде. Круг знакомств самый обширный, от партноменклатуры до подпольных "цеховиков" и новомодных рэкетиров. Мог он фитиль запалить? Да запросто мог! Все затраты, даже если исполнителя нанимать, в несколько сотен уложатся. Ну, в пару тысяч рублей. А выгода - ого-го! Тряхануть бы этого Петухова. Поговорить с ним серьезно, без сантиментов. Но - руки коротки. Кроме себя, рассчитывать не на кого. А в одиночку много не навоюешь. Тем более, сидючи здесь, в ГДР.

Как ни крутил Арцыбашев, как не изводил себя размышлениями, а выхода из сложившейся ситуации он не видел. Плюнуть и забыть. Тем более что интуиция подсказывала: Тохтамбашев мертв, а доллары сгорели.

Да и были ли они вообще, эти баксы? Ведь никто их не видел! А то, что Кемаля из-за них якобы отравили - не факт и не доказательство. Кемаль сам мог эту утку и запустить. Восток - дело тонкое…

Плюнуть и растереть… Хрен с ними, с деньгами! Легко пришли, легко и ушли.

Легко? Легко пришли?!

Нападение на караван не считается. Нападение на караван - операция боевая, и все потери, которые там понесли, боевые. Арцыбашев и сам от пули не прятался. Запросто мог погибнуть. Так что за лейтеху-картежника и солдат-срочников, которые не вернулись, на Арцыбашеве вины нет. Судьба их такая! И осведомитель-афганец не в счет. Сам, можно сказать, напросился.

А вот Студеный…

Да, собирался его ликвидировать. Да, строил планы! Но в ту ночь, когда пришел для разговора, хотел просто поговорить. Обсудить дальнейшие планы. Просто поговорить! И ничего больше!

Студеный его спровоцировал. Нализался, свинья, и выступать начал. Как понес! Как понес! Арцыбашев и так и эдак пытался пасть комбату заткнуть - бесполезно. Удивительно, что тупорылый Мамедов ничего не услышал, ор стоял - в Кабуле было слышно. Студеный будто целью задался довести Арцыбашева до греха.

Вот и довел.

Арцыбашев опомнился только после того, как выстрел уже прогремел. Будь возможность переиграть - стерпел бы все оскорбления. Пальцем бы комбата не тронул!

Чего уж теперь… Хорошо, что чисто все получилось. Много всяких сплетен ходило, но заподозрить Арцыбашева никто, кажется, не догадался. В конце концов разговоры утихли. Однако вполне возможно, гибель комбата инициировала ту проверку, за день до которой сгорели пакгаузы…

В дверь постучали. Арцыбашев спрятал фляжку и крикнул:

- Войдите!

Зашел Николай. В руке белел лист бумаги.

- Рапорт? - Арцыбашев понимающе кивнул. - Ну и правильно! Сам разорвешь или помочь?

На отрывном календаре чернела дата: 29 декабря 1988 года, четверг.

Глава третья

ТРИ КОЛЬЦА - ТРИ КОНЦА…

Лето 2002 года, Душанбе

Душанбе встретил нас высоким солнцем и нестерпимой жарой.

Еще на дальних рубежах, прокатываясь по непривычно безжизненным для глаза каменистым пространствам этого лунного пейзажа, поскрипывая колесами в плавных изгибах рельсового пути, вагон раскалился аж до самого "не могу терпеть".

Неряшливая, заспанная, задолбанная жизнью проводница открыла настежь обе двери тамбура. Держась за поручни, я высовывал лицо, подставляя его потоку набегавшего воздуха, но ветер был настолько горяч, что не холодил, а, наоборот, обжигал лоб и сушил гортань.

Курить даже и не хотелось.

Хотелось пить.

Бригадир поезда поймал на приемник какую-то местную таджикскую радиостанцию и на всю катушку запустил монотонные завывания на тарабарском языке под их народный "балалайка - два струна".

Это они специально так громко включают, чтобы всех пассажиров перед конечной станцией взбодрить и разбудить тех, кто еще не проснулся.

- Душанбе, Душанбе, подъезжаем, - кричала проводница, ковыляя по проходу вагона и стуча в двери тех купе, где пассажиры еще либо дремали с похмелья, либо занимались своей таджикской любовью, - белье сдаем, кто не сдавал, за чай рассчитываемся. Душанбе, Душанбе!