Читаем Бессмертный город полностью

В наступившей тишине он заговорил об н-ских женщинах, которые живут за счет горя других, об их импотентах мужьях, у которых половые органы заменяет неповоротливый ум, о девицах в голубых платьях, ожидающих своего часа на скотобойне, чтобы заменить своих мамаш. Жюльен слышал каждое слово друга, но не был уверен в том, что понимает его: тот перешел на диалект, язык шелкопрядильщиц и шорников с Крытого моста. Затем кто-то подал знак, грянула старинная полька, и Валерио позволил Жюльену увести себя; Жюльен был единственным, кто не оставил его. Все расступались перед ним, давая им дорогу. Валерио хотел напоследок выпить. Подошел к столу, покачнулся, ухватился за скатерть и опрокинул все, что было на ней: бокалы, тарелки с пирожными, пирамиды из фруктов в гирляндах цветов — произведение архитектора Соллера. Сам он не удержался и упал, Жюльен с Виолеттой помогли ему подняться и довели до раздевалки.

— Я идиот, — тихо промолвил он, пока слуга, одетый на французский манер, помогал ему натянуть пальто, — но мне вдруг невмоготу стала эта их чудовищная добропорядочность.

На следующее утро Жюльену как обычно позвонил Джорджо Амири и прокомментировал вечер, на котором не присутствовал.

— Вчера вы, кажется, натворили дел?

Хорошо еще, что консулу не приписали выходки его друга.

Жюльен провел с Валерио последний вечер. Это было два дня спустя после бала в Голубом дворце, о котором еще долго писала пресса, не упоминая, разумеется, об эксцентричности одного из присутствующих. Эти сорок восемь часов Валерио отсутствовал. А затем позвонил Жюльену и предложил поужинать втроем — с Мод. Жюльен колебался: вот уже три вечера подряд он проводил вне дома, где в одиночестве томилась Анджелика. Оставаясь одна, она предавалась своим страхам. Но когда он предложил Валерио позвать и ее, тот отказался.

— Мне нужно поговорить с тобой, — объяснил он. — Лучше, если мы будем вдвоем.

— А Мод? — запротестовал было Жюльен.

И услышал как бы приглушенный смех на том конце провода.

— О, Мод!..

Жюльен давно уже понял: Мод значила для Валерио не больше, чем Виолетта, то есть не значила ничего. Сцена на балу, яростный спор с сестрой на многое пролили свет.

— Да, Даниелла... — признался Валерио, когда они встретились на квартире Мод.

Весна была в разгаре. Приближалось лето. Через открытое окно доносились развязные голоса туристов, за рекой в недоступных простым смертным кущах и дворцах Моника Бекер, маркизы Яннинг и Берио, Жеронима де Нюйтер продолжали разыгрывать на глазах своих престарелых супругов все ту же комедию масок. Ужины, поздние приемы следовали один за другим. Вероятно, какой-нибудь новичок, к примеру один из советских диссидентов, вошедших в моду, начал вытеснять в сердцах этих дам консула, уже потерявшего для них интерес.

— Да, Даниелла... — повторил Валерио.

Он признался, что лишь любовь к сестре позволила ему до сих пор избегать влияния н-ского общества, чьим пленником, как и все остальные, он являлся. Он говорил об этом замкнутом, сплоченном мирке нескольких семейств, которые на исходе XX века жили так же, как четыре-пять веков назад; о тех не поддающихся объяснению связях, подлинных или мнимых тайнах, что передавались у них из поколения в поколение и еще теснее сплачивали их.

— Понимаешь, они живут вне остального мира, в самом центре прекрасного. Мир скользит мимо, но ничто их не затрагивает.

Он пил. Мод с ярой решимостью подливала ему, чтобы споить и заставить наконец высказаться: это был ее способ отомстить обществу, из которого она была исключена.

— Ты не можешь себе представить, как сильно искушение играть в их игры, — продолжал Валерио. — Даже ты, хоть и иностранец, смог бы. Ты и сейчас можешь: еще не все потеряно...

Он говорил об Н., его гостиных, виллах, его красоте — все это Жюльен теперь хорошо знал. Знал о родовых гнездах, проживающих в одноименных дворцах на одноименных улицах, среди знаменитых фресок, картин, с собственными часовнями, также расписанными фресками, сотнями гектаров виноградников, лесов. Знал об искушении жить среди этой абсолютной красоты вдали от мирского шума. Женитьба, книги, полотна — это было бы так просто...

— Ты сам не задумывался от этом? — вдруг спросил Валерио и продолжал говорить о жестокости, кроющейся за красотой, о цене, которую нужно платить за эту красоту, о крови. Мод знай себе подливала ему; глаза Валерио засверкали. Он говорил теперь о преступлениях, отметивших историю города наряду с произведениями искусства, взглянуть на которые стекались люди со всего мира. Жюльен тоже пил. Он слушал вполуха, улавливая лишь отдельные фразы, идеи. Например, мысль об искушении покориться этому порядку вещей, этой красоте, силу которой испытал на себе и он.