Читаем Берлин полностью

Однако я написала три сообщения: папе, маме и брату. Как здорово было снова писать! Видеть глупые смайлики, фильтры для селфи и прочие атрибуты более светлого, дружелюбного мира, чем тот, в котором я оказалась.

[05:45:07] Дафна: Мам, позвони мне, пожалуйста, как проснешься.

[05:45:53] Дафна: Привет, братик. Позвони, пожалуйста, когда будет время ☺

У папы бессонница. Он едва ли спит вообще, так что мог позвонить мне сразу же. Звучал устало.

– Oui? Alors? – произнес он. – Так?

– Папа, кто-то пробрался в мой дом и побил всю посуду.

– Что, о чем ты?

Я рассказала, что случилось: как я пришла домой под утро (разумеется, умолчав про «Мэтчтайм» и свидание), как сосед с нижнего этажа посмотрел на меня, что сказала полиция.

– А ты уверена, что это он?

– Нет. – Я не рассказала ему про сталкера. Для папы это было бы уже слишком.

– Так, ладно. Что ты собираешься делать? У тебя есть кому из друзей позвонить?

Я думала об этом. Можно было позвонить Кэт. Она бы пришла. И мне было бы не стыдно показаться перед ней в таком диком состоянии, потому что она была просто другой ягодой на той же грядке дисфункциональности, что и я. А потом я представила ее здесь с ее неуемной, взрывной энергией, с искрой коварства, как когда она подначила меня написать Себастьяну. Она может попытаться навредить соседу или уговорить меня переночевать у них с Ларсом. Это же как попасть в тюрьму с темной стороной своей сущности. Гарантированное взаимное разрушение.

– Да, я позвала кое-кого, – солгала я.

– Хорошо. Не ночуй сегодня у себя. Хочешь, я отправлю тебе денег? Забронирую тебе номер в гостинице?

– Нет, папа, спасибо.

– Уходи оттуда и напиши, когда будешь подальше.

Он передал трубку маме, которая спала рядом с ним на кровати.

– Дочур-р-р-р-рка, – сонно протянула она. Молочно-медовым голоском.

– Ма, я в порядке, честно.

– Дочу-у-у-у-у-урка моя, – промурлыкала она снова.

Я впервые почувствовала, что вот-вот заплачу.

– Ты позвонила друзьям, милая? Они приедут?

Родители всегда думали, что у меня полно друзей. Это одна из их иллюзий на мой счет.

– Да, ма. Они приедут.

– Хорошо, дочурка, а что ты будешь делать? Съедешь оттуда?

– Я совсем этого не хочу! Я оплатила аренду за два месяца вперед. Но я не знаю, насколько тут безопасно. Не могу понять, я преувеличиваю беду или преуменьшаю. Думаете, стоит съехать?

Мать замолчала. Бедняжка, подумала я. Я столько всего заставила ее пережить за двадцать шесть лет. В детстве мне постоянно было стыдно, я ревновала ее к старшему брату и рыдала каждое утро, как она уходила на работу. В подростковый период я была очень легкомысленной. Носила майки с логотипом «Плейбоя» и пускала слюни на маленьких дрочил в классе, пока она пыталась вызвать во мне интерес к «Bonjour Tristesse»[30]. В восемнадцать я уехала из дома на учебу в Оксфорде, не звонила и редко приезжала домой. А три года спустя приехала истощенной бродяжкой и ничего не сделала с отличными оценками, ради которых чуть не померла. Ела украдкой, не давая ей порадоваться и накормить меня. Прятала обертки от еды и обмазанные медом ложки в бельевом ящике, но она не порицала меня за них. Они тактично исчезали сами. Моя мать, она делала это для меня, послушно скрывала этот стыд, который был и ее стыдом тоже. И вот опять: шесть утра, суббота и я сваливаю на нее заботу о моей безопасности, хотя она заслуживает спать в этот момент и видеть сны.

– Не знаю, дочурка, – произнесла она наконец. – Что говорит папа?

Никакой помощи.

– Не волнуйтесь, я разберусь.

– На что ты злишься?! Что я должна делать?! Я даже не знаю, где ты живешь и как тебе помочь! Ты хочешь вернуться к нам?

– Нет, все в порядке. Не волнуйся, я все решу. Позвоню вам позже.

С мамой я часто становлюсь Эстеллой. Она так меня любит, что позволяет мне любую жестокость по отношению к себе.

– Пожалуйста, не злись на меня!

– Я и не злюсь. Все хорошо. Позвоню позже.

Я положила трубку, не дав ей ответить.

Я приготовила себе растворимый кофе с молоком и настоящим белым сахаром. Когда я расстроила маму, почувствовала спокойствие и контроль. Я знала, что она станет переживать, но ни за что не скажет, как сильно переживает, потому что я заявляла ей, что это беспокойство подрывает мою уверенность в себе. Телефон завибрировал: это сообщение от нее: