Читаем Белогвардейщина полностью

Самый сильный удар в спину Вооруженным силам Юга России нанесла Кубань. Дон уже переболел "революционной дурью", получив жестокий урок геноцида. Для Кубани пример соседей оказался недостаточным. К тому же другие казачьи войска постоянно пребывали в напряжении, Дон — отражая атаки красных на свою территорию, Терек — набеги горцев. Кубань больше года прожила сыто, спокойно и этого хватило, чтобы забыть об ужасах большевизма и предаться иллюзиям безопасности собственного положения. В отличие от донцов, у которых нездоровые настроения когда-то всколыхнулись «снизу», здесь они порождались «сверху». В составе Кубанской Рады (двухпалатной — Краевой и Законодательной) было много социалистов, имелось сильное крыло «самостийников». Обе эти силы объединились в резкой оппозиции к белому командованию, в борьбе за "вольную демократическую Кубань". Пока война полыхала неподалеку от границ, отношения были натянутыми, но терпимыми. К лету 19 г. они приняли характер открытой вражды.

Первым поводом (но не причиной) стало убийство 27.6 в Ростове председателя Краевой Рады Рябовола. Виновных не нашли, но поскольку Рябовол являлся одним из лидеров самостийников, то Рада обвинила в его смерти "врагов народа, слуг реакции, монархистов", т. е. добровольцев, устроив против них политические демонстрации в прессе и со своих трибун. Когда же Ставка Деникина в связи с одержанными победами перебралась из Екатеринодара в Таганрог, а Особое Совещание — в Ростов, самостийники почувствовали себя освободившимися от их опеки и взяли курс на полный разрыв.

Кубань оцепила себя таможенными барьерами. Не говоря уж о «добровольческих» областях, она отказалась продать хлеб даже Дону. Когда донская делегация явилась по данному вопросу в Раду, депутат Макаренко выкрикнул ей "А, христарадничать приехали!"

(В результате Дон купил зерно на той же Кубани, но дороже, через спекулянтов, раздававших "по таксе" взятки всей администрации.) В газетах, выступлениях лидеров на деникинцев сыпались обвинения, часто совершенно беспочвенные. Писалось, например, что на фронте "кубанцы, терцы, донцы, а добровольцы ютятся в штабах, театрах и ин-тендантствах" — в то время, как Добровольческая армия шла к Москве. Особое Совещание квалифицировалось, как "сила, стремящаяся отдать демократию в рабство" или, по словам И. Макаренко, "коршун, который ждет лишь того времени, когда можно будет выклевать глаза Кубанскому краю и отнять у него землю и волю". Смаковались поражения Колчака. Клеймился «Осваг» ("осведомительное агентство", деникинский орган пропаганды), "длинными реакционными щупальцами охвативший Кубань". А в витринах «Коп» (краевого отдела пропаганды) вывешивались не только местные газеты, где жирно подчеркивались выпады против Добровольческой армии, но даже экземпляры «Известий» и «Красноармейца». Велись сепаратные переговоры с Грузией и с Петлюрой. Представитель Грузии с трибуны Рады открыто заявлял, что его республика "не может разговаривать с теми, кто идет завоевывать и подчинять, а не освобождать", но зато хочет видеть рядом с собой суверенную Кубань и готова прийти ей на помощь для защиты "демократии и свободы". Председатель кубанского военно-окружного суда Лукин, представивший Деникину доклад о росте украинско-сепаратистского движения на Кубани и о прибытии в Екатеринодар тайной петлюровской делегации, был через день убит неизвестными лицами.

Атаман Филимонов, человек слабый и нерешительный, пытался угодить "и нашим и вашим", отыскивая компромиссы и сглаживая острые углы. Впрочем, по кубанской «конституции» атаманская власть была ничтожной, и он оказался в положении передаточного звена между белым командованием и Радой, выслушивая упреки с обеих сторон. Деникин до поры до времени терпел, относя нападки к обычной партийной грызне, коей на Юге хватало. Он даже предлагал Особому Совещанию условиться с кубанским правительством о взаимном прекращении газетной травли поскольку «российская» печать, естественно, вовсю отвечала на выпады самостийников.