Читаем Беллона полностью

Скоро стало трудно скрывать беременность от надсмотрщиков. Когда на перекличке выкликала всех углоплечая мужиковатая немка, я очень боялась. Немка не знала меня, ей было все равно, если я окажусь в числе тех, кто сделал шаг вперед и кого сегодня надо убить. Белокурая итальянка уже знала меня. Она мне дала лекарства для Никиты. Никита выздоровел. Лекарств осталось еще немного, и я прятала их за пазухой - вдруг заболеет кто-нибудь еще, пригодятся.

Итальянка пила со мной чай и ела бутерброды. И это означало: она теперь меня не тронет.

А может быть, это совсем ничего не означало.

Мне было уже очень тяжело ходить на работу. Тачки с землей и камнями я возить не могла. То и дело сгибалась, хваталась за живот: в животе болело, ребенок возмущенно толкался головкой и коленями. Солдаты скалили зубы. Их веселило то, что я брюхатая. А я повторяла одно: Гюнтер, это твой ребенок, это твой ребенок, Гюнтер.

И мне казалось, Гюнтер слышит меня.

Однажды солдат ударил меня плетью: я выронила из рук кирпич. Строили новый барак, и нас, женщин, гоняли перекладывать кирпичи из грузовиков поближе к стройке. Я выронила кирпич, и он разбился. Солдат подошел и ударил меня плетью наотмашь. Я упала на землю и закрыла живот руками. Он сейчас ударит сапогом мне в живот!

- Лучше застрели сразу, не бей!

Кто это крикнул? Я сама? Или кто-то из женщин? Я не знала. Солдат стал бить меня плетью. Он бил меня по голове, по груди, по спине, по животу. Я закрывалась руками, но все равно рубцы вспухали, и текла кровь. Это когда-нибудь кончилось. Солдат плюнул, засунул плеть за ремень и отошел. Я поползла прочь. Это было так жалко, гадко. Я, Двойра Цукерберг, отличница, спортсменка, разряд по плаванию, лучшая певица школы, ползла на животе, по земле, в пыли, прочь от немецкого парня, в кровь избившего меня.

Женщины боялись ко мне прикоснуться. Они, никто, не подали мне руки. Я ползла и ползла, и старалась смотреть прямо перед собой, не потерять из виду свой приземистый барак. Туда мне нужно доползти. Встать я уже не могу. А доползу все равно.

На миг подумалось: солдат с вышки видит меня, у него будет развлечение, он может искать меня дулом, живую мишень, и, найдя, выстрелить. Это охота.

- Что встали! Работать! - крикнул за моей спиной жесткий каменный голос.

Женщины зашевелились. В барак я ползла, как по пустыне.

Агарь и Измаил в пустыне, вдруг вспомнила я картинку из старой Библии в кожаном переплете, лежащей у папы на письменном столе. Тяжко, жара, песок, камни, скалы, ни капли воды, ни ручья, ни колодца, хочется пить, так сильно, страшно хочется пить. Молоденькая девушка, с ребенком на руках, сидит на палящем солнце, среди камней. Она очень хочет пить. Она знает, что сейчас умрет, и ей так не хочется умирать! Она так не верит в это! Она смотрит в лицо своего мальчика. Черненького, кудрявого мальчика. Он открывает ротик. Он ищет сладкую влагу. Ее грудь. Каждый ищет влагу. Влага - жизнь. Мать - питье. Мать - еда. Мой мальчик, ты же мальчик там, у меня внутри! Я знаю это! Как мне выжить, как спастись, чтобы ты родился?!

Когда я доползла до двери барака, дверь уже была открыта. Из черного проема вытянулись руки, много рук, и подхватили меня.

Я лежала, на лоб мне руки положили мокрую тряпку, еще одни руки поднесли мне ко рту пить. Пить! Спасибо! Агарь напилась и улыбнулась. Измаил у нее в животе радостно перевернулся.

Еще одни руки погладили меня по щекам. Далекий голос произнес:

- На сносях баба, скоро родит. Несчастная!

"Я все равно счастливая", - сказала я себе и Гюнтеру, и провалилась во тьму.

В то утро небо было ясное и чистое, и солнце залило золотым чистым светом лагерь, вышки, нас, серых голодных мышей. Каски солдат сверкали под солнцем нестерпимо. Огромный раскоп наполовину был полон серым и черным, вонючим пеплом. Мы все знали, что это за пепел, но молчали, ничего не говорили про него - ни друг другу, ни немцам. Каждый из нас завтра, а то и сегодня мог стать этим пеплом. И мы завидовали пеплу, потому что пепел не мог страдать, не мог плакать и не мог уже мучиться, как мы.

Нас подняли, как обычно, в шесть часов и погнали на перекличку. Мы выстроились вдоль колючей проволоки - наш барак находился рядом с оградой лагеря, и мы все прекрасно знали, что по проволоке проходит ток, и что убежать нельзя. Вдоль строя расхаживала надсмотрщица. Из-под пилотки торчали, мотались белые волосы, стрижка каре. Она обернулась, и я увидела: итальянка.

Итальянка поигрывала в руке наганом. Наган метался, как черный зверек, увертливый черный котенок. Строй замер.

- Каждый пятый - шаг вперед!

Из строя вышли десять женщин и шестеро детей. Та, что стояла справа от меня, осуждающе глядела на меня. Та, что стояла слева, глядела потрясенно на мой живот, уже раздутый как арбуз.

Чьи-то руки сзади толкнули меня в спину. И я вывалилась перед строем, держа живот снизу обеими руками, будто бы он падал на землю и мог расколоться.

Я была одной из бесконечной череды пятых.

- К проволоке! - крикнула итальянка.