Читаем Беллона полностью

Беллона

На другое утро Тереза Дейм, придя в лазарет и чисто, до скрипа, вымыв руки, дождалась, пока явится доктор Менгеле; а когда он пришел, сияющий, одетый в безупречно выстиранный черный китель и черные галифе, она шагнула к нему, как шагнула бы в пропасть, улыбаясь, показывая ему все свои еще не выбитые, еще не выпавшие от цинги и недоедания, еще ровные, как белые зерна, зубы, и сказала, головой в холодную воду: герр Менгеле, у меня есть превосходный подопытный кролик, мы должны использовать этот шанс, я знаю одну беременную из пятого барака, я сама ее выследила, она прекрасна, в том смысле, у нее очень крупный живот, я, как врач, утверждаю с большой вероятностью, что она вынашивает близнецов, а может быть, даже тройню, вы так интересуетесь близнецами, нам просто необходимо их сохранить, сохранить ее необычную беременность, и именно благодаря этой женщине мы сможем с вами провести новый цикл исследований на благо бессмертного Третьего Рейха.

Проговорив это все, Тереза изящно, почти легкомысленно поправила худыми ловкими пальцами шапочку и ясно, чисто посмотрела в веселые, вечно прищуренные, масленые глаза доктора Менгеле своими большими черными, горячими глазами.

Менгеле подмигнул Терезе и повернулся к ней спиной, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Он придирчиво и самодовольно оглядывал себя в лазаретном зеркале, снимая с плеч, с обшлагов, с груди невидимые нити, волоски и пушинки. Он всегда был так аккуратен. Так подчеркнуто, последовательно аккуратен.

Из пятого барака, говорите, процедил Менгеле, отряхивая лацкан кителя.

Ему казалось -- там перхоть.

Он сморщил нос и выгнул подковкой изящные, как у женщины, губы.

Да, из пятого, кивнула Тереза. Она бойко улыбалась. На ее руки медсестра уже натягивала резиновые перчатки. Ее руки не дрожали. Ее растопыренные пальцы не дрожали. Дрожало все у нее внутри.

Хм, из пятого, ну да, да, красивый, кстати, барак, там у них всегда очень чисто, они следят за порядком.

Да, кивнула весело Тереза, порядок превыше всего.

Она стояла с поднятыми, в резиновых перчатках, руками. Сестра завязывала тесемки маски у нее на затылке.

- Близнецы, а то и тройня, - протянул Менгеле, будто сосал сладкую сливочную конфету, - м-м, это соблазнительно. Это и правда занятно!

Тереза стояла с поднятыми руками.

"Руки вверх, - подумала она о себе, и когти мороза процарапали ей мокрую ледяную спину, - я стою, как на расстреле".

- Хорошо, - зрачки доктора Менгеле испытующе, остро искали ее ускользающие, пульсирующие зрачки, - я отдам распоряжение. Как ее имя?

- Двойра Цукерберг.

Перчатки льдом обнимали пальцы.

- Цукерберг? Еврейка?

- Да, герр доктор.

"Если он узнает, что я тоже еврейка, он расстреляет меня?"

- Это уже неважно. Двойня, говорите? Или даже тройня? Тройня! Каждая немецкая женщина должна родить тройню! И не один раз! Немецкая нация заселит мир! Арийцы завоюют землю! Так будет! Я это вижу!

Восторг горел в узких масленых глазах. Медсестра услужливо засмеялась. Хлопнула дверь. В лазарет, вздернув белокурую голову под кокетливо скособоченной пилоткой, вошла фрау Николетти. Она помогала доктору Менгеле -- приводила к нему людей на опыты, а когда операционные сестры от усталости падали с ног, а пот с их лбов капал на инструменты и разверстые раны, становилась к столу и хладнокровно ассистировала ему.

Глаза видят: передо мной женщина.

Глаза оценивают: хорошо выношенный плод, высокий живот, будут срочные роды.

Глаза цепляют: худое смуглое лицо, седые волосы бешеным пухом вьются, летят, огнеглазая, кривоносая.

Она еврейка, как я.

Смерть ходит за нами, охотник с вечно пустым ягдташем.

Мои глаза говорят ей: терпи. Помогу.

Ее глаза кричат мне: спаси! Спаси, если можешь!

Огонь заволакивается тьмой, слепотой неверия.

Мои глаза летят навстречу. Они кричат: не бойся, только не бойся, не бойся, я с тобой.

[интерлюдия]

Так говорит товарищ Сталин:

-- ПРИКАЗ