Читаем Беллинсгаузен полностью

Фаддей проснулся рано и почувствовал какую-то пустоту. После шума, гвалта, неприятных для слуха выкриков и толкотни островитян, с утра до позднего вечера осаждавших шлюпы, тишина показалась непривычной. Доносился лишь мирный шелест волн. Как всегда, он мысленно прикинул дела, которые следовало выполнить в этот день. Перво-наперво надо устроить большую приборку, привести военный корабль в пристойный вид. Только как разместить бурты арбузов, тыкв, бананов, кокосов, хлебных плодов, фруктов и таро? Все складские палубы забиты до отказа, жилые каюты и лазарет превратили в хранилища.

Подумав о лазарете, Фаддей в который раз отметил могучую целебную силу субтропиков. В этих местах капитан-лейтенант Завадовский быстро оправился от болезни, поздоровели, повеселели матросы, у Губея Абдулова и Степана Сазонова исчезли цинготные пятна. Да и на себе испытал Фаддей благодатное влияние здешнего климата, словно помолодел лет на двадцать. Он выскочил из постели и начал делать разминку. Уловил чутким ухом движение денщик Мишка Тахашиков, тут же притащил кувшин с водой для умывания и обтирания, сбегал на камбуз за кипятком, приготовил пену для бритья. Мишка умел делать всё. Родом из Мезени на Беломорье, он привык с детства ко всяким работам и во всём был горазд: при авралах быстрее всех взбегал к парусам, проворно конопатил, клепал, чистил, мыл, строгал, латал, тесал, вкусно готовил для капитана и господ офицеров. Прекрасно пел народные песни, однако предпочитал озорные частушки. Безошибочно уловив настроение капитана, он заводил, разговоры на те или иные темы, но иногда и помалкивал. Обкатанно кругленький, с бедовыми кроличьими глазами, пушистыми овсяными ресницами, говорил скороговоркой, нажимая на «о»:

   — Шлюп загадили, не проехать, не пройти...

   — А куда девать?

   — Куда, куда... В мешки да на руслени!

   — А вдруг шторм?

   — До штормов далече. Подъест братва.

   — Кумекаешь, Мишка.

   — Так ведь, пока умный раздевался, дурак реку переплыл. Кое-что можно подвесить под марсы и к штангам. А коль лимоны останутся, скажу коку от вашего имени, чтоб промыл в пресной воде да в кадки с красным перцем и рассолом, как огурцы солят. Ежели ещё останутся, пусть сок жмёт.

   — Кок же солил. Чай, знает.

   — Знает, толстобрюхий... Не уследил за ним. Не до него было, сами видели, всё гостей потчевал да принимал.

   — Знаю, как потчевал. Скряга ты, Мишка!

   — Да если бы грога было море, они бы и то вылакали!

Говорить-то денщик говорил, но дело делал, накинул на Беллинсгаузена простыню, чтоб мундир не замарать, поправил на ремне бритву, осторожно провёл лезвием по щекам и подбородку, приноравливаясь к качке.

   — До завтрака далече. Чаю прикажете подать?

   — Давай чаю.

Мишка исчез и вернулся, будто поднос с чаем и белыми сухариками за дверью стоял.

После чая Фаддей вышел на шканцы. Там стоял на вахте лейтенант Торнсон.

   — Идём норд-ост десять. Миновали Тетуроа, — доложил Константин Петрович.

   — Где «Мирный»?

   — Отстал. Я убавил парусов, чтоб догнал.

Беллинсгаузен уважал Торнсона. Несколько щеголеватый, белокурый офицер с породистым правильным лицом, закончил Морской корпус в 1809 году с отличием. На балах дамы не сводили с него глаз, мужчины пророчили счастливое будущее. Он и вправду был большим умницей, много читал, много знал. Только коробила Фаддея его прямота. Честная душа лейтенанта взрывалась, когда заходил разговор о российских порядках. В спорах, особенно ожесточённых с мичманом Демидовым, он нехорошо отзывался о государе императоре, самодержавном праве. Но службу выполнял с усердием, вахты нёс бдительно, с ответственностью, так что Беллинсгаузен с Завадовским всегда были спокойны при дежурствах Торнсона.

Фаддей спустился со шканцев, прошёл мимо груд фруктов, накрытых брезентом, под марсами, поглядел за борт на руслени. «А ведь и впрямь можно овощи и фрукты на русленях разложить».

Склянки пробили семь. Подъём. Выскочили на палубу служивые, помылись, побрились, позавтракали. В восемь капитан скомандовал:

— Равнение на флаг. Смирно! Флаг поднять!

Палочки Чуркина заплясали на барабане, запела флейта Диакова. Команда замерла в строю. Родной Андреевский флаг побежал вверх по мачте, сделалось на сердце торжественно и радостно.

С весёлостью матросы набросились на работу. Подвешивали мешки со съестными припасами за кормою и над русленями, под марсы и на штангах. Освободив палубы, начали драить их до белизны слоновой кости, чистить медные части, чтоб солнце взыгрывало. Таитянские пики, кистени, щиты, кораллы, одежды и другие редкости укладывали в ящики со стружкой и уносили в глубины трюмов. В обед хлебали щи с мясом заколотого накануне хряка весом шесть пудов. Ту же свинью ели и матросы «Мирного», догнавшего «Восток». Капитаны договорились колотить свиней не в один день, а по очереди и делить мясо, чтобы оно не портилось в знойное время. К вечеру, отмыв даже самые глухие углы, развели в печках огонь, просушили и очистили воздух в каютах, и шлюп засиял прежней чистотой.