Тора наконец не выдержала, рывком вскочила из-за стола, выпрямилась, потянула из-за пояса меч, перехватила двумя руками, подняла вверх и рукоятью ударила красноглазого в лоб. Череп треснул, на стол брызнула кровь. Мужик ухнул, глаза его закатились, спустя мгновение он замер на деревянном полу.

В корчме воцарилось могильное молчание. Все перестали жевать, глотать и спорить. Все взирали, как немые, каша валилась из открытых ртов и звучно шлепалась о пол.

Мерко смотрел на Тору с непониманием. Она увидела, что он явно не одобряет содеянного ею, не выдержала его взгляда, отвернулась:

— Он же сам напросился! Пойдем в комнату. — Не дожидаясь Мерко, Тора повесила меч на пояс и устремилась в направлении лестницы, ведущей на верх.

Сердце Мерко билось в груди и разрывалось от странного чувства. Он не мог понять ее, только недавно она была такой доброй и милой, но во что превратилась сейчас. Сейчас готова разорвать глотку любому, а вчера… вчера была такая хрупкая, такая беззащитная. Почему? Наверное, ответ кроется в ее прошлом…

Но убивать — это не для женщины. Пусть даже на кону честь. Да и разве такая у женщины должна быть честь?

Этой ночью уснуть молодому ирбу так и не удалось. Ворочаясь с боку на бок, он снова и снова вспоминал случай с красноглазым мужиком, который может и был виноват, но смерти явно не заслуживал.

XV

Рано утром ирбы сняли шатры, собрали пожитки и снова тронулись в путь. Новый день, как и предполагали минувшим вечером, действительно оказался теплым. Облака разошлись, солнце светило ярко. Земля подсыхала, телеги шли уже намного легче. Чувствовались перемены в настроении людей, ведь первая ночь прошла спокойно, многие уже начинали привыкать, да и с погодой стало лучше, а это обычно значит много.

К полудню прошли примерно столько же, сколько за весь предыдущий день, тогда же решили остановиться ненадолго и перевести дух. Накормили лошадей, быстро разожгли костры, разогрели пищу. Некоторые мужчины отправились на кратковременную охоту, им повезло — удалось завались молодого мясистого лося. Детей отправили собирать ягоды и грибы, те кто постарше, подпарубки, полезли на деревья, чтобы достать яйца из птичьих гнезд.

— Обязательно оставляйте два или три! — наказывал Солнцеслав требовательно.

То был Солнцеслав — самый старый среди всех ирбов, поэтому к его мнению прислушивались, с ним считались, его уважали.

— Не допустите, чтобы птичий род прервался! Не берите грех на душу!

— Как я могу оставлять два или три, — удивлялся Торк, младший сын Риккета, внук Войдана, — когда в каждом гнезде их не больше двух?

— Не ври! — злился Солнцеслав. — Быть такого не может! Птицы несут много яиц.

— Может быть, — продолжал Торк, — и много. Зато таких как мы здесь тоже пред пруди! А то стали бы эти птицы яйца нести посредине лета!

После того как отдохнули, ирбы отправились дальше. Лес часто менялся, то сосновый, то березовый, то вдруг дубовый, с большим обилием самых ценных грибов — белых. Путь был нетрудным, лес стоял не такой уж и дремучий, расстояние между деревьями было достаточным, чтобы повозки прошли без труда. Шли быстро, лошади сами выбирали дорогу, в тупики не заводили. Пока что стало полегче, но что там дальше?..

Вождь шел мрачный, с виду напоминал угрюмую серую тучу. Ноги передвигал с трудом, будто к каждой прикрепили пудовые гири, спину держал неровно, сгорбатился, голова безжизненно повисла на плечах. Он думал, размышлял. Мысли текли в голове мучительно медленно, так, как варится похлебка на маленьком затухающем огне…

Дальше. Если бы знать, что там дальше. Жизнь напоминает полосатую кобылу, которую южные племена обзывают грубым и непонятным словом «зебра». Так или иначе, но схожесть отметить можно. То тебе хорошо, то тебе плохо, потом вдруг прекрасно, а тут раз и все опять рушится и становится ужасным. Как же придать своему пути немного постоянства? Как сделать так, чтобы стало полегче, понадежнее, поувереннее?..

Кто-то скажет: «Смешайте краски, смешайте черный и белый!» Но ведь в этом столько же лжи, сколько правды. Смешивая краски, получаем один цвет, и это будет серый цвет. В жизни не будет ни радости, ни горести. Плохо ли это? Это также плохо, как хорошо. Люди почти все до единого скажут: «Это ужасно!» Странно, но ведь большинство из них существуют именно так… Вся эта серость притупляет людей, а чтобы развиваться, совершенствоваться — нужны перемены, к сожалению, зачастую в худшую сторону.

И все-таки, наверное, серым быть все же легче. Живи себе, да живи. Но ирбы потеряли возможность быть серыми, они потеряли свой дом. Теперь в их жизнях могут быть победы, а могут быть и поражения.

Победа приносит радость. Любая победа. Но без войн ведь побед не бывает.

XVI