— Да, я дикарка. Я ни на что не годна, кроме как жить на Эйдене, среди камней. Что вам нужно от меня? Позвольте мне откупиться. Я найду деньги. Много денег! Умоляю, позвольте мне уйти. Позвольте вернуться домой.

Асторец облизал губы, неожиданно отстранился. Вновь молча разглядывал, будто хотел запомнить каждый клочок моего тела. Раздевал глазами. А я замерла, точно под действием чар. Дура… я все еще на что-то надеялась.

Уголок его губ дрогнул, и меня пробрало морозцем:

— Ты станешь Тенью моей жены. Когда будешь достойна, разумеется. Самой красивой Тенью.

Пальцы заледенели, в горле пересохло. Я судорожно сглотнула, нервно замотала головой:

— Нет! Нет! Я не согласна! Нет!

По холеному лицу вновь прокатила волна недоумения. Он вскинул бровь:

— Что? Ты смеешь говорить «нет»? Глупая дикарка…

Я молчала. Асторец вновь приблизился вплотную. Смотрел так пристально, что вздох застрял в горле. Я буквально ощущала, как от него жарит необъяснимой энергией. И удушающий страх сменялся захлестывающей паникой. Я не могла даже моргнуть, лишь чувствовала, как глаза разъедают жгучие слезы. Я настолько ясно ощутила, что это конец, что захотелось умереть. Немедленно. Ужас был настолько сильным, что моя истерика оказалась немой — лишь слезы катились по щекам. Асторец стер их большим пальцем:

— На тебе слой пыли.

Он вновь легко коснулся моей щеки, тронул шею.

— У тебя избыток красоты и недостаток ума. Что ж, Разум у меня есть. А вот Тело… ум здесь не главное. Разденься. Я хочу видеть.

У меня зазвенело в ушах.

Он метнул на меня острый взгляд:

— Ты оглохла? Или настолько глупа? Я должен видеть свое приобретение.

Я не шелохнулась, лишь скрестила руки на груди, удерживая рубашку, и покачала головой. Я не шлюха из заведения суки Нимаины.

Он резко отстранился, занес руку к вороту рубашки, а я, улучив момент, дернула в сторону. Обогнула какую-то висящую в воздухе стойку. Внутри все обрывалась. Даже если я найду здесь дверь, за нею наверняка охрана. Да и покинуть это гигантское судно без посторонней помощи я не смогу. И чем сильнее я понимала, что это тупик, тем безумнее становилась.

Асторец не двигался. Демонстративно отвернулся:

— Ты можешь бегать, пока не свалишься от бессилия. Но ничего не изменится.

Я даже вздохнула с облегчением. На мгновение. Уже то, что он стоял немного дальше — облегчение. Пусть и секундное.

Я не поняла, что произошло. Услышала треск ткани, почувствовала голой кожей прохладу каюты. Еще мгновение — и я уже была прижата спиной к стене, чужая рука стискивала мои запястья над головой. От ужаса и возмущения я едва не задохнулась. Я чувствовала, что горю, кровь пульсировала в ушах в такт сердцу. Я оказалась обнажена до пояса. Кожа вмиг покрылась мурашками, соски сжались, и я готова была провалиться в самую кромешную бездну. Лишь бы не чувствовать на себе обжигающий взгляд этого чудовища. Если он дотронется — я закричу. Закричу так, что полопается стекло.

Но он будто издевался. Касался лишь взглядом. То презрительно-небрежно, то иступлено, безумно. Этот взгляд словно оставлял на коже зудящий раскаленный след. Я видела, как расширились его зрачки, как трепетали ноздри. А если он… прямо здесь? Прямо сейчас?..

Я лихорадочно облизала пересохшие губы, уцепившись за ничтожную надежду. Как я не подумала об этом? Может, он потеряет всякий интерес? Я дернулась, стараясь избавиться от его хватки:

— Я не девственница, — прозвучало, как крик о помощи, как последний аргумент. — Слышите?

Он неожиданно улыбнулся, сверкнув белым рядом зубов. Приблизился, едва не касаясь моего лица:

— Я знаю. Печально, но это можно пережить.

Он коснулся моей щеки, медленно проводил пальцем по губам, продавливая до зубов:

— Ты научишься быть такой, какой подобает Тени. Научишься подчиняться мне и исполнять все мои желания, как свои. У тебя есть время до завтра, чтобы подумать, как следует, и смириться. Завтра я хочу видеть тебя в своей постели. Другой жизни у тебя больше не будет.

14

Даже не верилось, что мы, наконец, отчалили с этой убогой планеты. Все были рады, особенно Крес. Я знаю, одна лишь мысль о неотвратимом приближении моей женитьбы пробуждала в нем нездоровое ликование. Боюсь, на Фаусконе его попросту разорвет. Он умел быть невыносимым. И сейчас, как никогда, открыто демонстрировал свое редкое превосходство. Но в этом случае я так и не понимал его радости. Мой брак отдалял от трона и самого Креса, и его отца. Разве это повод для радости?