Читаем Батийна полностью

— Что поделаешь, воля всевышнего, жена. Мой покойный отец был человеком добрейшей души. Из-за насвая в шутку сосватался тогда с Абдыраманом — пришлым охотником. Я был молод и не смел возразить. Случись это сейчас — дело другое. Отец тогда сказал, что охотник наш сват. Ну, а я вслед за ним повторил это. Теперь бесстыжий проходимец требует с нас калым.

Салкыпай, выслушав мужа, посоветовала:

— Заставь его привести дочь, батыр. Щепотка насвая — достойный калым для оборванца. Пусть еще радуется, что их дочь будет покорно сидеть у моего порога.

Она с нескрываемым презрением поглядывала на охотника-свата и думала: «Смотри, да он не один приехал! С товарищем! Очень нужен тут его товарищ. Лучше бы свою дочь привез… А держится-то! Как настоящий, добропорядочный сват». Губы у Салкынай задрожали, и она чуть было не сказала все это вслух, по сдержалась.

Раздался топот конских копыт, и в юрту, громко разговаривая, ввалился Адыке со своими джигитами. Салкыпай облегченно вздохнула.

Адыке приветствовал Казака без особой радости. Поглаживая бороду, он перекинулся с ним незначительными словами.

Сваты сидели хмурые, явно недовольные друг другом. Казак давно вынашивал смертельную обиду на свата и сейчас прикидывал, с какой стороны лучше поддеть этого бесстыжего бека. «Чем, собственно, я хуже тебя, — думал охотник, — даже заветы предков для тебя пустой звук. Не выпало счастье, а то быть бы мне вольным наскальным орлом. Уж ты трепетал бы передо мною, просил бы пощады. Увы, я не в силах заставить тебя выплатить калым, должный мне по всем нашим законам. Неравенство поставило меня на колени перед тобою, хищник».

Обида скопилась в груди охотника, вот-вот неудержимо прорвется. В горле запершило, смоляно-черная борода задрожала. И тут Адыке подлил масла в огонь.

— По моим подсчетам, — надменно обронил он, — твоя дочь уже давно засиделась в девках, сват. Не так ли, кул? Почему же ты не привез ее? — И он ядовито рассмеялся. — Неужели ты все еще надеешься получить калым?

— Правда, что я кул. Правда и то, что ты бек. — Казак глядел на Адыке бесстрашным соколом. — Однако я приехал сюда не меряться с тобой, кто над кем. Меня привело незабвенное благословение наших благочестивых отцов.

Адыке резко махнул рукой: дескать, будет язык чесать.

— Ах ты вонючий кул! — взъярился он. — Мой-то отец, спору нет, исполнен благочестивости. А вот кем твой отец был?

— Покойников не тревожь, бай, — не стерпел Казак. — Довольно, что ты оскорбляешь меня. Не угодно — можешь не считать меня за своего. Но побойся бога. Клятву отцов не забывай. Уважай свой род.

Адыке притих, словно Казак его убедил. На самом же деле его разозлила прямота и решительность свата. «О боже, как это возможно, чтобы какой-то голодранец возвышался надо мной? Приказать своим джигитам, что ли, прирезать его тут же, как паршивую овцу?»

Казак не догадывался, что замышляет его сват. «Авось удастся убедить его достойными речами», — решил охотник и назидательно, с жаром заговорил о добрых старых обычаях, о заветах предков, о сватовстве.

Но чем дальше он вдавался в историю, тем неистовее багровело лицо Адыке. «Ишь ты, как разошелся, тупой болван», — весь кипел он.

— Не думай, Адыке, что я приехал за скотом. Просто я не хочу нарушать обычай отцов. Если ты не желаешь брать мою дочь в невестки, что же, неволить не буду. Тогда освободи ее от уз сватовства. Пусть она ищет себе равного.

Адыке даже вздрогнул:

— Похоже, ты совсем рехнулся, несчастный голодранец? Мыслимое ли дело взять да отказаться от члена семьи, за которого давно уплачен калым?

От горькой обиды у Казака перехватило дыхание:

— Что за калым? Когда ты его давал мне?

— Забыл? — Адыке сощурил глаза. — А насвай, которым мой почтенный отец услаждал твоего отца — кула? Разве того кумара[11] и доброты моего отца не достаточно для выкупа твоей дочери?

Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения Казака.

— Не оскорбляй, Адыке! Духи предков покарают тебя! Я призову их гнев на твою голову!

У Адыке кровью налились глаза. Вращая зрачками, он приказал джигитам, сидевшим у порога:

— Эй вы, олухи и болваны! Сейчас же распять его на кереге![12] Пусть попробует, каково вызывать духов!

Джигиты, кажется, только этого и ожидали. Они вцепились в Казака и поволокли его к кереге и так крепко привязали к жердям юрты, что Казак не мог шевельнуться.

Подперев бока мясистыми руками, Адыке злорадно рассмеялся в лицо Казака.

— Ну как себя чувствуешь теперь, мой сват? Значит, тебе понадобился калым? Видишь, до чего сладко богатство? Ха-ха-ха!

Салкынай быстро смекнула, что затеял ее бек. Зачем мешать мужчинам? Пусть делают свое мужское дело. Звякнув тяжелыми подвесками в косах, в пышной брошенной на плечи шубе, она зашагала к выходу.

— Не притворяйся, будто ты чужая, сваха! — крикнул Казак. — Остановись! Я был вам сватом, посланным богом. Прикажи отвязать меня от кереге! Ведь я не какой-нибудь конокрад, схваченный на месте преступления. И калыма я у вас не брал. Предоставьте моей дочери свободу, и мне от вас ничего не надо.