И хотя давно уже подмывало его бросить всю эту суету и уехать куда-нибудь на Запад, пожить под пальмами, он и сам часто об этом говорит, Моисей Фраэрман знал, что он слишком уж сросся с этой страной и с этим миром, чтобы так вот запросто расстаться с ними. Даже живя во Франции, в Швейцарии, не говоря уж об Израиле или Австралии, он для всех навсегда останется «русским маффиозо». Его там никогда не пригласят на правительственный прием, не вручат хотя бы самого завалященького орденка. Там люди не станут затаив дыхание слушать его песни или речи, он не сможет просто общаться со сталеварами и шахтерами в окружении дирекции, готовой с него пылинки сдувать, одним словом, за границей он мигом превратится в обычного «нового русского», удравшего из родной страны с наворованными миллионами. И живущие по соседству доны, сэры и синьоры никогда не позволят ни себе ни своим детям подать ему руку, а тем более принять в свой гольф-клуб. И что ему останется тогда? Ужинать в кабаках, играть в казино и петь в баре под караоке? Нет, от такой жизни недолго начать играть в русскую рулетку.

В конце концов, может быть, именно такой человек как он, умный, таланливый, грамотный, широкоэрудированный должен руководить этим конгломератом преступности, чтобы придать ему человеческие черты. Да и вообще, положа руку на сердце, он находится гораздо ближе к президентскому креслу, чем находился покойный Вано, когда собрался в политику.

Нет, он не откажется от той власти, которая буквально идет к нему в руки. Мурадику по выходу из тюрьмы придется удовольствоваться вторыми ролями, расплачиваясь за то, что оставил своим заместителем такого ненадежного человека, полностью подпавшего под влияние своей жены-бандерши. А кто еще по своему интеллекту и широте связей способен составить ему конкуренцию в этом городе?

Не этот же мальчишка, который умудрился на похороны отца привести свою б…ь, чем окончательно скомпрометировал себя в глазах окружающих?

Москва. Тот же день. Лялин переулок, 16:43

Ресторанчик «Имерети», владение старичка Сулико был экзотическим местечком, куда грузинские толстосумы любили водить своих зарубежных и иногородних гостей. Нигде так не готовили сацибели, нигде не было такого выдержанного вина, ни в одно заведение не возили барашков для шашлыка на самолетах. А форель вообще жила там, в центральном зале, в фонтанном бассейне, в быстрых струях специально отстаивавшейся в цистернах воды. Кстати сказать, этот подвальный ресторанчик не давал Сулико и десятой доли того дохода, что он имел от расположенной на бойком месте, возле самого Курского вокзала, чебуречной.

Но главным достоинством ресторанчика было то, что вход в него сразу после гардероба разветвлялся и уводил вновь пришедших в отдельные кабинетики (из некоторых можно было созерцать общую залу) или в уютные двухместные кабинки (где можно было спокойно разложить женщину на диванчике и напрыгаться в свое удовольствие) или же в общую залу, где царил вечный полумрак и по стенам висели картины под Пиросмани. В этот-то ресторанчик и поехал Моисей Лазаревич после похорон. Его охрана отправилась в общий зал, где вскоре забегали официанты с графинами и зеленью, сам же Мося, перекинувшись двумя словами с метрдотелем, прошел в дальнюю кабинку для особо важных гостей, откуда кроме основного существовало по меньшей мере еще два потайных выхода.

Дубовицкий ждал его уже добрых полчаса, грызя зелень и потягивая красненькое.

— Надеюсь, все закончилось без эксцессов? — холодно осведомился он.

— Какие уж там эксцессы… — бросил Мося, садясь напротив за небольшой резной столик и бросая в рот веточку ароматного тархуна. — Самый главный эксцесс мы уже пережили.

— Ты полагаешь? — Дубовицкий скривился. — А мне кажется, что смерть Вано еще долгое время будет всем нам откликаться.

— Да что за трагедия? — удивился Мося, полагая, что Дуцбовицкий расстроен из-за того, что не смог прийти на похороны.

Но тот не на шутку разъярился и выложил на стол рапорт милицейского начальства о том, что позавчера утром в город прибыла тонна опаснейшей наркоты. Более того, пришла так, что если бы не случайный донос, эта наркота потоком хлынула бы на все рынки, вокзалы и злачные места столицы. И замешан в это дело уважаемый покойничек и его родной сынок.

— Кто сдал-то? — небрежно, как бы между прочим спросил Мося, но в ответ мэр схватил его за плечо и притянул к себе. В его исказившемся лице Мося впервые видел столько ярости и неприкрытой брезгливости.