Читаем Бабочка полностью

Я вместе с Лали и Зораймой наконец навестил Хусто, отца Зато. Для татуировки я использовал рисунок тигра, который, к своей радости, догадался сохранить. Татуировка была готова через шесть дней — струпья спали быстрее обычного, благодаря извести, которую я добавил в воду для промывки порезов. Хусто несказанно рад и по нескольку раз в день смотрится в зеркало. Пришел Зорийо и с моего согласия доверил Хусто мои планы, так как я для продолжения путешествия хотел обменять лошадь. Серые пятнистые лошади гуахирос не встречаются в Колумбии, а у Хусто имеются три гнедые колумбийские лошади. Как только Хусто слышит об этом, он посылает за лошадьми. Я выбираю самую спокойную на вид лошадь, а Хусто дает мне в придачу седло, упряжь и металлическую уздечку — индейцы ездят без седел и уздечки делают из дерева. Снарядив меня всем этим, Хусто подает мне кожаные вожжи, а Зорийо — тридцать девять золотых монет — по сто пезо каждая. Эти деньги Зорийо должен сберечь и дать их мне в тот день, когда я оставлю деревню. Хусто хочет подарить мне также свой «винчестер», но я отказываюсь принять такой дорогой подарок. Зорийо согласен со мной и говорит, что ни в коем случае нельзя входить в Колумбию вооруженным. Тогда Хусто дает мне две длинные и тонкие стрелы, завернутые в вату и вложенные в кожаный чехол. Наконечники этих стрел покрыты сильно действующим и редким ядом. Они тоже будут храниться у Зорийо до моего отъезда. Я не знаю, как отблагодарить Хусто, а он говорит, что впервые в жизни видит настоящего белого мужчину. Прежде он ко всем белым относился как к врагам, но теперь будет их любить и постарается познакомиться с такими людьми, как я.

Он предложил мне подумать перед тем, как отправиться в долгий и неизвестный путь, на котором я несомненно встречу врагов, тогда как здесь все — мои друзья. Он и Зато будут заботиться о Лали и Зорайме, а для сына Зораймы всегда найдется место в его племени, если, разумеется, это будет сын.

— Я бы не хотел, чтобы ты ушел. Останься, и я дам тебе в жены красивую индианку, с которой ты познакомился во время праздника. Она девственница и любит тебя. Сможешь остаться у меня. Получишь большую хижину и сколько пожелаешь скота.

Я оставляю этого замечательного человека и возвращаюсь в свою деревню. Лали сидит за моей спиной на гнедой лошади и всю дорогу не раскрывает рта, хотя поранила бедра о седло. Зорайма сидит за спиной индейца. Ночью прохладно, и я укутываю Лали в куртку из овечьей кожи, которую мне подарил Хусто. Она позволяет себя закутать, не произнося ни звука и не делая никаких движений. Конь скачет, но она не держится за мою талию, чтобы сохранить равновесие. По прибытии в деревню я отправляюсь приветствовать Зато, а она скачет дальше, привязывает коня к дому, вешает ему на шею мешок с сеном, но даже не думает его расседлать.

После разговора с Зато, я возвращаюсь домой и ложусь спать.

Когда индейцы, а особенно индианки, печальны, их лица совершенно неподвижны, и глаза полны тоски. Они стонут, но не плачут. Я подвинулся и нечаянно надавил на живот Зораймы, причинив ей боль, от которой она вскрикнула. Я встал и из опасения еще раз сделать ей больно, перелег в другой гамак. Этот гамак висит очень низко, и я чувствую, что меня кто-то касается. Притворяюсь спящим. Лали сидит на пне и, не отрываясь, смотрит на меня. Через минуту я ощущаю и присутствие Зораймы: она, как обычно, растирает свое тело толчеными апельсиновыми цветками. Эти цветы иногда привозит в деревню одна индианка. Проснувшись, я застаю их сидящими в той же позе. Солнце взошло; уже почти восемь часов. Я веду их на берег и растягиваюсь на сухом песке. Лали и Зорайма сидят. Я ласкаю живот и груди Зораймы, но она застыла, как мраморная статуя. Я укладываю Лали и целую ее, но ее губы сжаты. Я чувствую глубокую печаль, но не могу придумать ничего лучше, чем ласки и поцелуи. Они не говорят ни слова. Мысль о том, что с ними будет, когда я их оставлю, заставляет меня почувствовать еще большую печаль. Лали чуть ли не силой заставляет меня переспать с ней и отдается мне с каким-то отчаянием. Мне ясно: она хочет забеременеть.