Читаем Австриец полностью

Вместо того, чтобы смутить моего нового следователя, я сам запутался.

— Простите, агент?

— Я не имею абсолютно ничего общего с британским СОИ, доктор. Я-то думал, что вы это поймете из того, что я специально попросил говорить с вами наедине, в непрослушиваемой камере, и без свидетелей, таких, как переводчик например. И я уж точно не имею ничего общего с этой вашей, хочу заметить, довольно интересной процедурой допроса, что вы мне только что описали. Я сожалею, что условия и обращение, которое вы тут получаете, далеко от…

— Человеческого? — Я нашел для него подходящее слово.

— Мы предпочитаем называть это третьесортным обращением. — Он опустил глаза с тем, что показалось искренним сожалением.

— А мы предпочитали называть смертные приговоры «приказом об особом обращении». Мы так похожи, немцы и американцы, что даже страшно становится. Хотя, и это понятно. Какая из волн иммиграции населила половину Соединенных Штатов нашим братом? Вторая, по-моему?

— Вторая, все верно. Мне крайне приятно, что вы так интересуетесь нашей историей, доктор.

— Чтобы победить врага, нужно сначала его изучить.

— И вы изучали нас?

Его любопытство было настолько искренним, что он уже всерьез начал располагать меня к себе. А мне такое не нравится. Такие вот вещи всегда заканчиваются ножом в моей спине. И тем не менее, после того, как единственное, что я слышал в течение последнего времени, были постоянные крики и обидные оскорбления, во мне проснулась почти что физическая потребность в нормальном человеческом общении. Хотелось просто поговорить, и неважно с кем, просто посидеть, как пара старых друзей и поделиться друг с другом воспоминаниями. Я готов был делиться моими за его сигареты.

— Я изучал вас и русских. Мюллер только русских. А Гейдрих изучал евреев. Он был так одержим своей ненавистью к ним, что даже выучил иврит. А вы знаете, кстати, почему он так хотел уничтожить их всех до последнего?

— Почему?

— У него самого были еврейские корни, и с его комплексом неполноценности он хотел уничтожить в других то, что ненавидел в себе.

— Я думал, что это просто слух.

— Гиммлер однажды сказал мне, что это правда. Похоже, что у него были какие-то компрометирующие документы на Гейдриха, какое-то дедово свидетельство о рождении, кажется. Он всегда защищал его перед другими, но документ всё равно хранил в каком-то потайном месте, чтобы держать своего любимчика в узде. Он отлично знал, что тот был хладнокровным убийцей, и мог запросто прикончить его, Гиммлера, с парой своих подручных из гестапо, как они оба это раньше сделали с Эрнстом Рэмом. А эта маленькая бумажка была гарантией его безопасности, понимаете теперь, о чем я?

— Спасибо, что поделились информацией, доктор. Я этого не знал. — Американец кивнул в благодарность и предложил мне еще одну сигарету. — Ну а с вами какая история, доктор Кальтенбруннер?

— У меня никаких еврейских корней нет, насколько я знаю, — рассмеялся я.

— Да нет, я не это имел в виду. — агент Фостер снова улыбнулся. — У вас кстати довольно редкая фамилия. Как она переводится? «Кальтен» означает «холодный», верно? А «бруннер»?

— «Водный источник».

— «Холодный водный источник». Признаюсь, это самая поэтичная фамилия, которую я когда-либо слышал.

— Только если перевести её на английский и произнести правильно, а не «Калтенбраннер», как ваши коллеги частенько делают. — Я не сдержался и фыркнул вместе с агентом ОСС. — Простите, я вас перебил. Вы хотели задать мне какой-то вопрос?

— Я хотел спросить, изучали ли вы евреев, как Гейдрих?

— Нет, никогда.

— Почему нет?

— Я не считал их врагами.

— А русских?

— Их — да.

— А нас?

— И вас тоже. Всех союзников.

— А почему вы не считали евреев своими врагами?

— Враг — это тот, кто может напасть, физически навредить, тот, кто угрожает вашей жизни. Евреи никогда ни на кого не нападали. Лично я всегда был против самой идеи насилия, направленного на них, а уж тем более их физического уничтожения. Снятие их с должностных постов, вот где мы должны были остановиться в тридцать пятом. Даже переселение, с этим бы я еще мог спокойно жить. Но сгонять их вместе и попросту убивать… это уж, простите, совсем не по-офицерски. Это против всех военных кодексов. И каким-то образом я оказался тем, кто подписывал все эти приказы. — Я нервно рассмеялся и потер лоб. — Как я мог ненавидеть евреев, если моя любовница была еврейской крови?

— Вы же никому не сказали об этом?

— Конечно же, нет. Я не собираюсь снабжать их прессу еще большей кучей грязных слухов на мой счет.

— Да нет, дело даже не в этом. Технически, Аннализа Фридманн и её муж Генрих мертвы. Погибли в одном из воздушных налетов. Их тела были «найдены и опознаны» нашим офисом ОСС. Женщина, которую мы тайно переправили в Нью Йорк, теперь носит имя Эмма Розенберг, бывшая преследуемая еврейка, так что вы двое никогда не встречались. И, возвращаясь к цели моего визита, она очень хочет, чтобы вы остались в живых.