— Нет, Эрнст, это все намного обширнее и запутаннее, сеть заговора этих кровососов. Гнездо их находится на Уолл-стрит, это там, где все эти денежные мешки заседают и решают судьбы целых стран и народов, через экономику. В Америке они все засели, понимаешь? А оттуда они качают последние кровные деньги разорённых ими же империй, прямиком к себе в бездонные карманы. Пауль все верно сказал, мы выигрывали эту войну. И вдруг, откуда ни возьмись, договор о капитуляции? Чушь собачья. Всем прекрасно известно, что это они, американские жиды, кто проплатил нашему правительству за подписание этой капитуляции. Нас предали, Эрнст. Воткнули нож прямиком в спину. А теперь они все хотят у нас забрать до последнего, через репарации, и через земли, что отняли, и через наших братьев в Германии, с которыми не позволяют нам больше объединиться… Одно только они у нас забрать не смогут — нашу гордость.

Звон бокалов, сопровождаемый одобрительными замечаниями, последовал за его речью. Отец сделал несколько больших глотков, я же только пригубил отвратительный терпкий напиток.

— А знаешь, какое самое прямое доказательство их злых умыслов, сын? Тот факт, что они запретили нам объединиться с Веймарской республикой. Но мы-то народ одной крови, великий германский народ, происходящий из одного места и разделяющий один язык, историю и традиции. Мы — их самая большая угроза. Потому-то они и хотят разделить нас, чтобы проще расправиться было, заморить нас всех голодом.

— Отец, мне всё же кажется крайне маловероятным, что американским евреям есть дело до того, что мы тут себе делаем, в Европе. Если они уже и так богаты, как ты говоришь, и живут за океан от нас, как мы можем им быть угрозой? Мне вся эта теория кажется слишком уж притянутой за уши.

— За уши, говоришь? — Отец выгнул бровь и хмыкнул. — В таком случае, я приведу пример попроще, чтобы ты усвоил наконец, что они — гнилая нация, которая только и ждет, чтобы мы сломались под их гнетом, чтобы совсем захватить власть в нашей стране. Помнишь ту еврейку, с которой ты чуть не подружился в школе?

Я молча кивнул, не отрывая взгляда от моего стакана. Отец и так-то евреев не особо жаловал, а с тех пор как вернулся с фронта, и вовсе стал совсем другим человеком, уже открыто обвинявшим их во всех смертных грехах на каждом углу. Не стоило и говорить, что мои отношения с Далией оставались в секрете, если, конечно, я не хотел оказаться на улице в ближайшем будущем.

— Ответь-ка мне вот на какой вопрос, Эрнст: чем занимался её отец, добрый и процветающий доктор Кацман, все то время, пока нас уничтожали сотнями? Ты должно быть знаешь ответ на этот вопрос, потому как сам видел его новую, сияющую вывеску над конторой, когда мы пытались своими руками перекрасить свою, так как не можем позволить услуги мастера? Кацман абсолютно здоров, но тем не менее, пока мы выполняли свой долг, он кормился нашей кровью. Как, ты спросишь? А очень просто. Он остался одним из немногих адвокатов в Линце, после того как все австрийские ушли на фронт. И в то время, как моя жена как и многие другие набирали по две или даже три жалкие работы, пытаясь прокормить свою семью, он набивал себе карманы деньгами. Спорить готов, Кацманы ни разу не испытали недостатка в продовольствии, когда ты, твоя мать и братья шли спать голодными. Спорить готов, что они собирали роскошный стол каждый шабат, Кацманы. Спорить готов, что это на наши деньги он купил себе новехонькую машину, на которой он сейчас разъезжает. А теперь взгляни на нас — половина наших женщин овдовели, оставшись без гроша с несколькими детьми на руках. Я до сих пор ношу в себе несколько осколков от гранаты, а они только раздобрели и разбогатели. А вот теперь скажи мне, Эрнст, притянуто-ли это за уши?

Я сделал большой глоток портвейна под его тяжелым взглядом. Меня потрясло до глубины души, что мне было абсолютно нечего ему на это возразить.

Глава 6

Нюрнбергская тюрьма, декабрь 1945

— Все ваши возражения, это же просто смешно.

Мой адвокат, что сидел напротив меня в комнате для свиданий, снял очки и смотрел на меня сквозь стекло, разделявшее нас.

— Доктор Кауффманн, я всего лишь говорю вам правду. — Я устало вздохнул и начал ковырять пальцем металлическую сетку, проходящую по краям стекла.

Я наконец начал сам вполне сносно передвигаться, хотя руки и ноги все еще не слушались меня, как раньше. Постоянная, непроходящая мигрень тоже осталась; да и они, по правде говоря, не удосуживались дать мне что-либо сильнее простого аспирина, чтобы хоть как-то её облегчить.

Иногда пульсирующая боль в висках становилась настолько невыносимой, что мне приходилось стискивать руками голову изо всех сил и наклоняться в сторону, где больше всего болело. Когда я впервые после больницы появился в суде, чтобы сделать официальное заявление о своей невиновности, это снова случилось, но я только стиснул зубы как мог и даже не моргнул. Я не собирался предоставлять им такого удовольствия — злорадствовать над моими страданиями.

— Как такое возможно, что вы не видели половину этих документов?