Читаем Австриец полностью

— Ты расстроился, когда пария была не у власти, а я был в политическом изгнании. А теперь на меня посмотри. Я — бригадефюрер СС, я — официальный лидер австрийских СС, я занимаю пост секретаря по безопасности и являюсь главой австрийской разведки. Я не окончил свои дни на виселице, как ты того боялся, я свободно хожу по улицам и с гордостью ношу свою форму. Это же тебя не расстраивает? — Я улыбнулся.

Он грустно покачал головой.

— Это ещё не конец, Эрнст.

— Да брось, папа. Римская империя тоже развалилась со временем, но это не значит, что я проживу так долго, чтобы увидеть развал рейха.

— Это может произойти куда быстрее, чем ты думаешь, с этим твоим фюрером.

— Папа, давай не будем начинать.

— Может, хотя, это и моя вина, — продолжил он, на удивление спокойно. — Может, не надо было тебя таскать по всем тем собраниям. Не тех идей ты набрался от них, не тех людей встретил. Всё, чего мы хотели, было достойное обращение со стороны союзников, возвращение нам чувства нашего национального достоинства. Но мы никогда не метили в покорение всего мира, как Гитлер этого хочет.

Я решил пропустить последний его комментарий мимо ушей, потому как не хотел снова начинать спор о политике. Отец снова улыбнулся уголком рта.

— Может, надо было тебе разрешить дружить с той дочкой Кацманов.

— Поверить не могу, что ты её до сих пор помнишь. — Я рассмеялся.

— Я видел её время от времени, когда она заходила в офис к отцу.

— Я слышала, офис недавно закрыли. Вернер сказал, что он видел звезду Давида, нарисованную на их окне, — мама заметила из-за моей спины.

— Да, это новая директива сверху, — объяснил я, не глядя на неё.

— Они теперь и за наших австрийских евреев взялись? — проворчал отец.

— Не будь таким лицемером. — Я сощурил на него глаза. — Ты же сам их всю жизнь ненавидел.

— Я их не ненавидел, — спокойно ответил он. — Я только хотел, чтобы они покинули страну и отдали рабочие места обратно нашему народу. Но твоя партия взяла нашу идею и так её извратила, что скоро они их в открытую убивать начнут. Да, мы были националистами, и да, мы не хотели иметь в стране тех восточных, религиозных евреев. Но вот до остальных нам дела особенно не было, если они принимали наши традиции и хотели жить и трудится с нами в одном обществе. А твой фюрер придумал идею расовой чистоты и всех их теперь истребить хочет. Мы никогда не хотели им навредить. Мы только хотели накормить наши семьи в первую очередь, вместо этих попрошаек, наводнивших страну. Их мы тут совсем не хотели. Мы считали, что это будет честно, если мы первые получим свои привилегии, потому что это всё же наша страна, а они живут на наши налоги. Твоя партия совсем не туда пошла… И всё из-за одного сумасброда.

— Если тебе станет от этого легче, то я ничего общего не имею с евреями или той директивой против них.

— Ты — лидер австрийских СС, а это значит, что скоро они и тебя в это втянут. Немецкие СС этим занимаются. Вот увидишь.

— Ты путаешь их с СД.

— Какая разница? Всё равно скоро они начнут людей убивать твоими руками.

— Не начнут.

— Ещё как начнут. А ты не сможешь им и слова поперёк сказать, потому что они каждого пускают в расход, кто против них смеет идти. Что? Скажешь, и это я придумал?

Я вспомнил Доллфусса и Бруно, стоявшего на ступенях церкви, где его люди расправились со священником только потому, что я раскрыл ему свой секрет. Я медленно покачал головой.

— Вот видишь? Ты уже не можешь из всего этого выбраться.

— А я и не хочу выбираться. Я не делаю ничего, что бы шло в разрез с моей совестью. Я помог моей стране объединиться с рейхом и горжусь этим. Теперь я занимаюсь в основном разведкой и иностранными делами. Ничего плохого я в этом не вижу.

— Как же мне хочется, чтобы ты встретил кого-нибудь, кто тебе голову бы на место приставил, сынок. Эта твоя жена, она тоже никуда не годится, с её-то любовью к партии, — сказал отец, замолчал на какое-то время, а затем улыбнулся. — Я умираю, Эрнст. Я знаю, что сегодняшнюю ночь я уже не переживу. Говорят, что последнее желание умирающего обладает особой силой. Я вообще-то во все эти суеверия не верю, но, черт возьми, почему бы не попытаться? Я хочу, чтобы ты полюбил кого-нибудь, кто всей душой ненавидел бы твою партию, хочу, чтобы ты полюбил какую-нибудь коммунистку, и не просто коммунистку, а еврейку, большевичку и коммунистку, и может, тогда её идеи перевесят твоё упрямство и одержимость твоим фюрером. Может, она вдолбит их тебе в голову пистолетом, если надо, но наставит тебя на путь истинный пока ещё не слишком поздно.

— Отец! Почему уж сразу не проклял меня на все муки ада, если уж на то пошло? — расхохотался я, рисуя в воображении своё будущее с предполагаемой еврейкой-коммунисткой во всей своей смехотворной невозможности.

— Нет уж, это было бы слишком просто, — ответил он с хитрой ухмылкой. — Принесёшь мне на могилу цветы, когда это случится.

— Договорились. Я принесу тебе целый букет роз, красных, как платок моей новой еврейки-жены, как только я её найду. Идёт? — я не мог перестать смеяться.