Читаем Авиационные террористы полностью

– И это говорит человек, превративший войну в свою профессию! – воскликнул дед, натужно свистя легкими. – Пули – вот что представляет угрозу для жизни человека. Пули и прочие железяки. Может, хватит мотаться по горячим точкам, или как их там у вас называют?

– Мое дело маленькое, дедуля, – отшутился Соболев, зашнуровывая сбитые берцы. – Куда послали, туда и еду.

– А своего мнения у тебя нет?

– Есть, просто оно совпадает с мнением командования.

– Загонишь ты меня в могилу, внучек, – издал горестный вздох дед. – Не бережешь меня. У меня давно сердце ни к черту.

– Ты еще меня переживешь, дедуля, – сказал Сергей, подпрыгивая, чтобы проверить, не бряцает ли что-нибудь в многочисленных карманах. – Бог даст, протянешь до ста лет. Будешь долгожителем в семействе Соболевых.

– С тобой станешь долгожителем, как же, – проскрипел дед, гася в консервной банке докуренную сигарету лишь затем, чтобы сунуть в рот новую, такую же кривую и мятую. – Я ведь переживаю всякий раз, когда тебя вызывают. Ночей не сплю.

– Да спишь ты, – вырвалось у Соболева. – Чекушку засосешь и дрыхнешь. И плевать тебе на меня. Я нужен тебе только для того, чтобы обхаживать тебя да денег на водку давать. Тебе же без меня даже лучше. Глаза красные прятать не надо и дышать в сторону. Думаешь, я не замечаю?

– Да как ты!.. Что ты себе… Ах, сопляк!.. Да я… я… – Дед уронил сигарету, картинно схватился за сердце, прислонился к дверному косяку и шумно задышал.

– Счастливо оставаться, – процедил Сергей, вышел и с силой захлопнул за собой дверь.

Сбежав одним лестничным пролетом ниже, он немного постоял на площадке, а потом прокрался обратно. Резко воткнул в скважину ключ, повернул, распахнул дверь и стремительно шагнул в квартиру. Дед подпрыгнул на месте и обернулся. В одной руке он держал подобранный окурок, в другой – маленькую водочную бутылку. Не сказав ему ни слова, Соболев снова вышел.

Его ждали боевые товарищи. Они были ему куда ближе, чем так называемые родственники, близкие и дальние. Каждый уходил из дома по-своему, но у каждого была одна дорога – дорога на войну.

Несмотря на свою занятость, генерал-майор Комаровский решил лично проводить «Осу» в путь-дорогу. Это был не самый плохой повод развеяться, оставив кабинет и сотни мелких неотложных дел, при мысли о которых Комаровский начинал морщиться, как от зубной боли. Покидая управление, он не поленился переодеться в военную форму, что делал нечасто. Развалившись в ней на заднем сиденье, стал рисовать в своем воображении, как по прибытии на полигон объявит бойцам, что полетит в Афганистан с ними, приняв командование на себя. Разумеется, это было исключено, но помечтать приятно. Ведь не всегда же генерал Комаровский штаны в кабинетах просиживал. Было время, и он тоже летел куда-нибудь к черту на кулички, понятия не имея, вернется ли обратно, а если вернется, то цел ли?

Никому, в том числе и самому себе, Комаровский не признался бы, как дороги ему эти парни, которых он был вынужден снова и снова посылать прямиком в пасть Смерти. Особенно близок был ему по духу майор Кузьмин. В натурах обоих присутствовало нечто такое, что объединяло этих абсолютно не похожих друг на друга мужчин. Заглянуть в глаза Кузьмину было для генерала все равно что увидеть тайный опознавательный знак. В глубине этих зрачков крылась холодная отрешенность самурая, какие бы чувства ни отражались на поверхности. Но Леонид погиб. Мужчин этой редчайшей породы оставалось на свете все меньше и меньше. Имея счастье или несчастье столкнуться с ними, окружающие не догадывались о том, что имеют дело с опасными чудаками, готовыми рисковать не ради денег и славы, а во имя каких-то странных понятий о чести, долге, мужестве.

Как называется та каста, к которой принадлежали они с майором, генерал Комаровский не знал – скорее всего, никакого названия и не было. Сейчас ему подумалось, что оба они подобны безрассудным альпинистам, покорившим вершину, с которой невозможно спуститься. Что они обрели там, кроме ощущения бесконечного одиночества и готовности умереть в любой момент? Пожалуй, ничего. Ничего такого, что можно было бы пощупать, положить в бумажник или на полку.

Комаровский и сам не заметил, как задремал, держа фуражку с высокой тульей на коленях. Снилось ему что-то приятное, потому что улыбка то и дело трогала его губы, а мышцы лица расслабились, лишив его сурового начальственного выражения.

Когда автомобиль пересек последнее дорожное кольцо, вырвался за пределы Москвы и разогнался на трассе до скорости сто пятьдесят километров в час, водитель не придумал ничего лучше, чем приоткрыть свое окно. Ворвавшийся ветер растрепал заботливо уложенную причес-ку Комаровского. Хлопая спросонья глазами, он придержал ладонью разметавшиеся пряди волос, но было поздно. Пришлось напяливать фуражку. Сделав это, Комаровский произнес сквозь зубы:

– Еще раз опустишь стекло без спросу – отправишься дослуживать на Курилы, а то еще куда-нибудь подальше.

– Но мне показалось, что душно, а вы спали, товарищ генерал… – Голова водителя ушла в плечи.