Читаем Авария полностью

Он и Здена. Здена рухнула на порог и умоляет — не уходи. Здена — грешница, просит о милосердии, он — суров и непреклонен. И что это за ночные дежурства? Целыми часами они сидят там вдвоем. Собери чемоданчик и — катись! Но девочка останется со мной, потому что ты первая сказала семье «адье»… «Прощай и платочек…»[5]

Обеденный перерыв. Люди спешат в столовую: парочками и группками, мужчины и женщины, редко кто с мужем или с женой, просто идут вместе приятели или коллеги, может быть, потому лишь, что у них совпал обеденный перерыв. Все это Камил знал, но те болтушки «из лабры́» совершенно недвусмысленно дали понять, что они полагают на сей счет. Эти экспертки по части слухов и сплетен выражают общее мнение. А общее мнение, в конце концов, куда важнее реального положения вещей.

Томительные мгновения зреющей решимости. Все разбито. Этот безумный предмайский день не вычеркнуть из памяти. Собственно, что у меня за жена? Что для нее вообще имеет значение?

Камил снял трубку телефона, решительно набрал номер; на другом конце провода долго не отвечали, и это лишь подогрело желание смертельно оскорбить Здену. И хотя у Камила были заготовлены совсем другие слова для выражения небрежного приветствия и разрыва одновременно, у него достало сил лишь на жалкую неприязненную иронию.

Швырнув трубку на вилку аппарата и тем несколько сняв напряжение, Камил поднялся. Слабо это вышло, слабо. Никуда не годный спектакль. Позвонить еще раз? Ерунда, бессмыслица.

Выпив крепкого черного кофе, Камил наспех и кое-как накатал четыре страницы перевода и в начале четвертого через главный выход прошел на стоянку. Несколько минут спустя, даже не подождав Здены, он вырулил за линию стоянки и лихо притормозил у главного шоссе, как мотоциклист перед въездом на стадион.

Дома он начал готовиться к разговору со Зденой, подбирал выражения, шлифуя их до полного совершенства, прибег к холодной иронии и убийственной категоричности, клеймил жену позором и презрением. Это была филигранная работа, а Здена все не шла и не шла…

Внезапно его охватило беспокойство и неодолимый страх. А если она уверена, что может прожить одна? Что, если Павел предложил ей прибежище? У него квартира, машина, солидные заработки… Он в состоянии дать ей больше, чем я.

Наконец о клеть лифта проскрежетала металлическая рама складной коляски. Камил поставил Бетховена, из словарей и густо исписанных страниц технологических проспектов соорудил на столе видимость рабочей обстановки и погрузился в занятия.

— Привет, Камил, — услышал он Зденин голос, но не ответил, притворясь глубоко сосредоточенным.

Наконец-то и тебе захотелось поговорить, подумал он. Боишься расплаты или в плену милых домашних тенет сгожусь и я?

Затеять разговор возможности не представлялось.

Отец счастлив, таскает Диту по квартире, болтает со Зденой, а на меня косится, как на смердящую рыбу, ему и в голову не приходит на минутку оставить нас одних…

— Ужин готов, — пригласила Здена, расставив приборы на кухонном столе.

Взяв тарелку, Камил демонстративно удалился в комнату. У себя дома спектаклей я не потерплю.

Не успел он проглотить и двух кусков, как в комнату крадучись заглянула мать.

— Что это между вами опять? — полюбопытствовала она.

— Да ничего, — досадливо отмахнулся Камил. — Не выношу такие приемчики. Ты же обо всем знаешь лучше меня.

— Нынче она разгуливала по заводу с этим доктором! — Мать выложила свой главный козырь. — А ты и это стерпишь?

— Я ей уже все высказал.

— А она тебя шуганула!

Камил наклонился над тарелкой, давая понять, что продолжение разговора его не интересует. Язвительные, колкие и провокационные выпады матери взвинтили его настолько, что тщательно составленная обвинительная речь рассыпалась на какие-то немощные бессвязные фразы.

— Погоди, вот заживете одни, она тебе покажет… Да это у вас в роду. Кончишь, как дядька Фарек!

— Может, ты позволишь мне поесть спокойно? — не сдержался Камил и резко отодвинул тарелку.

— Я хотела помочь, а ты… — Задохнувшись от горькой обиды, мать, покачав головой, вышла.

Но Камилу вовсе не было ее жалко. Он пришел в ярость. Дядя Фарек давно уже является предметом семейных пересудов. Несколько лет назад он до беспамятства влюбился в довольно молодую женщину, и она сделала из него мужа-слугу. Он приносил ей в постель обед, после кутежей прикладывал уксусные компрессы на больную головку и к тому же порой бывал бит туфлей за то, что плохо печется о своей женушке. Если верить слухам, передаваемым маменькиной родней, теперь дядя терпит ее пятого любовника. И меня сравнивать с этаким рохлей…