Под утро прискакал нарочный с письмом от князя Багратиона. Опасаясь, что корпус Платова может быть отрезан от 1-й армии, тот советовал Матвею Ивановичу отходить из Гродно правым берегом Немана на Лиду и Минск.

И словно в подтверждение опасения от реки послышалась пальба: французы начали переправу.

Подоспевшая сотня столкнула неприятеля в реку, но он повторил попытку, и не без успеха. Платов приказал уничтожить находившиеся у Гродно мосты. Связь с противоположным берегом прервалась. Из города спешно вывозили запасы продовольствия и фуража, вещевого и обозного имущества, эвакуировали больных и раненых.

Тем временем в районе Ковно, где действовали предводительствуемые Наполеоном главные силы, неприятелю удалось переправить через Неман десант, захватить мост и начать наступление.

На второй день Ковно пал и ясно обозначилось направление главного удара противника: оно шло, как и предвидели, на Вильно. 16 июня русские войска город сдали. Они отступали на Свенцяны и далее к Дрисскому лагерю на Западной Двине, где намеревались дать противнику генеральное сражение.

На следующий день, 17 июня, начала отступление и 2-я армия Багратиона к Минску, чтобы соединиться с 1-й армией. Корпус Платова составлял арьергард армии Багратиона, прикрывал ее отход.

Казачий вентерь

Сумерки совсем сгустились, а полки все продолжали идти. Уставшие казаки ехали молча, строй растянулся, и урядники да хорунжии утратили обычную ретивость.

Вот уже почти две недели, как казачий корпус генерала Платова вел беспрерывные бои с переправившимися через Неман французским авангардом. Казаки неожиданно вступали в бой, заставляли его развертывать силы, дерзкой атакой решительно отбрасывали. А тем временем другие полки занимали в тылу для боя новый рубеж.

Платов ехал в голове колонны, сосредоточенно-молчаливый, в недобром расположении духа и изрядно уставший за день. Ему предлагали пересесть в коляску, этакий легкий пароконный возок, но он наотрез отказался.

— Соизволите объявить привал? — Подъехал генерал Иловайский. — Казаки и кони малость притомились.

Иловайский в роду был пятым командиром полка и поэтому в документах его именовали не иначе как Иловайский-пятый.

— Хорошо. Привал, — придержал Платов коня.

— Прива-ал!.. Прива-ал!.. Все-ем впра-а-аво! — Команда летела, удаляясь по колонне, и вместе с ней глох частый перестук копыт.

Матвей Иванович неторопливо слез с коня и, передав поводья казаку-ординарцу, сошел с дороги, с удовольствием разминая от долгой езды тело.

— Адъютант! — позвал он.

— Я здесь, — отозвался сразу же голос из темноты, и перед генералом выросла фигура.

— Поезжайте по колонне, примите от командиров рапорт: все ли на местах, не нужно ли чего? Как там артиллерия?

В колонне войск не столь много. Кроме присоединившихся полков, в голове следует атаманский, численностью вдвое больше обычного казачьего. Но в нем оставалось из десяти сотен лишь три: остальные с генералом Кутейниковым в отрыве. Были еще татарский, да башкирский полки, и калмыцкий. А из артиллерии — две пушки второй донской конной роты.

Стояла по-летнему свежая ночь. Вдали огненными сполохами играли частые зарницы. Небо черное, бархатное, на нем перемигивались большие звезды.

Матвей Иванович мысленно отметил, что сегодня уже 26 июня — самая короткая ночь. А может, уже удлинилась? И направился, неслышно ступая, вдоль дороги, где расположились утомленные казаки.

За ним пошел было и ординарец, но генерал сказал:

— Оставайтесь!

Пройдя немного, Матвей Иванович остановился, услышал:

— Это что же, так и будем все тикать да тикать? — голос был чистый, ломкий и принадлежал явно молодому, из недавно прибывшего с пополнением казаку.

— Не тикать, Гаврила, а отступать, — возразил ему другой голос, густой с легкой, от табака, хрипотцой. — Зараз хранцуза рази остановишь…

Там, где лежали казаки, волчьими глазами светились красноватые точки цигарок. Они то ярко разгорались, то, теряя силу, медленно угасали. Тянуло дымом махры и крепкого пота.

— Барклай, видать, дюжа пугливый. Боится Палевона и батюшке Платову не разрешает бить, — продолжал настаивать молодой.

— Дурак ты, Гаврила! — возразил другой голос. — Матвей Иванович хранцуза заманывает. Он его, как рыбу в вентерь, приглашает. Вот втянется хранцуз поближе, так он его — хлоп! — чтоб юшка из него потекла…

Матвей Иванович улыбнулся. Ишь ты, военачальник! Вентерь! Он представил эту нехитрую казацкую снасть, которой сам не раз мальчишкой пользовался на рыбалке. На ивовые прутья, скрученные в кольца, одно другого меньше, натягивалась сеть. У входа — небольшое круглое отверстие с недалекой приманкой, а уж конец ее — совсем мешок. Рыба, идя на приманку, заходила в вентерь — и оказывалась в ловушке, назад хода нет.