— Ты права, — отвечал Перикл, — но, — продолжал он, лукаво улыбаясь, — под этим же небом, сколько мне известно, сложилось сказание об эфесской вдове…

— …смысл которого, — перебила его Аспазия, — обыкновенно кажется таков, что женщина изменчива и непостоянна. Но плоха та сказка, которая имеет только один смысл, заключает только одну истину. Позволь мне взять на себя защиту эфесской вдовы: она изменила уже мертвому супругу. Любовь так связана с жизнью, что любовь и верность за гробом неестественны.

Перикл не мог не вспоминать слов Протея, сказанных ему, когда он, сам того не зная, шел к Аспазии. Эти стихи, предсказывавшие ему высшее блаженство, советовали держать его крепче.

— Я буду крепко держать тебя, как предсказателя, изменчивого Протея, чтобы ты, в своих переодеваньях, не ускользнула от меня, — шутя сказал Перикл Аспазии.

— Как же будешь ты удерживать меня? — спросила милезианка. — Может быть, по афинскому обычаю, в клетке, за решеткой, которую вы, мужчины называете женскими покоями в вашем доме.

— В этих клетках, — сказал Перикл, после непродолжительного молчания, — может быть, можно удержать Телезиппу, но не Аспазию.

Однажды в отсутствие Аспазии, Перикл разговаривал о ней с Артемидором.

— В преданиях и историях всех времен, — сказал Артемидор, — немало рассказывается о героях, которые попадали под власть женщин: стремившийся на родину Одиссей целые годы провел в гроте у прелестной нимфы Калипсо, даже сам Геркулес прял на прялке у хитрой Омфалы. Но все эти женщины не умели навсегда привязать к себе обольщенных ими; их очарование быстро исчезало, сети разрывались и скучающий герой снова хватался за меч, или пускался в море, стремился к новым приключениям. Точно также исчезнет и очарование Аспазии, если ты достаточно насладишься ею в этом счастливом убежище.

— Да, конечно, — согласился Перикл, — это было бы так, если бы Аспазия была Теодотой, если бы она не имела ничего, кроме физической красоты, но есть нечто, что может навсегда привязать влюбленного. Я не говорю о средствах обыкновенных женщин, которые притворною скромностью, или неприступностью думают привязать к себе влюбленных, существуют женские натуры, которые тем, что отдаются вполне, еще крепче привязывают к себе. Это чудная смесь прелести и кротости, мне кажется, тот дар, который Афродита скрывает в своем золотом поясе, и Аспазия обладает этим даром, этим поясом Афродиты.

Наконец наступил день, когда Перикл должен был снова возвратиться на Самос, посетив по дороге Хиос.

Сговорчивость милезийцев облегчила Периклу исполнение тех намерений, которые привели его в Милет, так, что во время своего пребывания в этом городе, он только небольшую часть времени должен был посвятить политическим переговорам, а большую — своему счастью.

Гостеприимный Артемидор дал в честь уезжающего афинского героя торжественное празднество.

На этом празднике Перикл сказал Артемидору:

— Нет ничего удивительного, что тайная прелесть здешнего неба подействовала и на меня и я провел целую неделю в счастливой праздности. Вы живете на этом берегу вблизи горячих финикиян, которые более всех богов почитают богиню любви, а также вблизи острова Киприды, на котором во время своего победного шествия по водам, в Элладу, богиня сделала первую остановку на пути. И если с юга к вам близок остров Киприды, то с севера, с вершин Тмолоса, к вам доносится шум празднеств Диониса и Реи, так что вы со всех сторон окружены богами веселья и счастия.

Милет прекрасен и воспоминания о блаженных днях, дарованных мне здесь богами, незабываемы, но я чувствую, что пора оставить этот горячий берег и снова сесть на корабль, чтобы свободно вздохнуть, высадившись на спокойных берегах Аттики.

Глава XII

Переодетая Аспазия находилась на корабле, который вез афинского стратега из Милета обратно в Самос.

Когда триера вышла из гавани в открытое море, милезианка, стоя рядом со своим другом, глядела на остающийся за ними цветущий город. Взгляд Аспазии не отрывался от исчезающих вдали вершин; душа ее была полна гордости при мысли, что здесь, в этом городе, где она в первый раз увидела свет, она одержала прекраснейшую победу в своей жизни.

Перикл также глядел на исчезающий город. Он вспоминал прожитые в нем счастливые дни и ему казалось, что его несравненная подруга, подобно Антею, приобрела новую силу от прикосновения к родной земле.

— Я почти готов оплакивать, — сказал он, — наш прошедший медовый месяц, но меня успокаивает то, что я везу тебя с собою, как мою лучшую добычу.

— Счастье и любовь будут повсюду следовать за нами, — возразила Аспазия, — мы оставляем только одно, чего может быть не найдем снова — это счастливую таинственность, которой мы там наслаждались и свободу от всяких цепей…

Перикл опустил голову и задумался.