Читаем Асканио полностью

– Зря, сударыня, иначе вы убедились бы, что письмо простой девушки, если его сжечь, дает не меньше пепла, чем письмо герцогини.

– Значит, этот подлец Асканио обманул меня?

– Замолчите, замолчите, сударыня! Не подозревайте это целомудренное, это чистое дитя! Впрочем, даже обманув вас, он лишь отплатил бы вам той же монетой. Но нет, Асканио не обманул вас; он не сделал бы этого даже ради собственного спасения, даже ради спасения Коломбы. Он сам был обманут.

– Кем?

– Юношей, тем самым школяром Жаком Обри, который ранил виконта де Марманя. Виконт, наверное, рассказывал вам об этом.

– В самом деле,– пробормотала герцогиня.Мармань говорил, что какой-то Жак Обри пытался проникнуть к Асканио, чтобы взять у него письмо.

– И, узнав об этом, вы отправились к Асканио?

Но школяр, как известно, народ проворный: Жак Обри опередил вас. Когда вы покинули дворец д'Этамп, он проскользнул в камеру своего друга, а когда туда вошли вы, он уже успел уйти.

– Но я никого не видела!

– Если бы вы, сударыня, получше пригляделись, то заметили бы в углу циновку, а приподняв ее, обнаружили бы подземный ход в соседнюю камеру.

– Но при чем тут Асканио?

– Когда вы вошли, он спал – не так ли?

– Да.

– Так вот: пока он спал, Жак Обри, которому друг отказался отдать ваше письмо, вынул его из кармана Асканио и подменил записочкой своей возлюбленной. Введенная в заблуждение конвертом, вы подумали, что уничтожили письмо герцогини д'Этамп; на самом деле вы сожгли записку Жервезы Попино.

– Но этот мерзавец Обри, этот простолюдин, покушавшийся на жизнь знатного человека, дорого заплатит за свою наглость! Он в тюрьме и приговорен к смертной казни.

– Он свободен, герцогиня, и обязан этим прежде всего вам.

– Каким образом?

– Очень просто: он ведь и есть тот самый бедняга, о помиловании которого вы соблаговолили просить короля вместе со мной.

– Безумная! – кусая губы, прошептала госпожа д'Этамп, пристально глядя на Челлини, и, задыхаясь от волнения, спросила: – На каких условиях вы согласны вернуть мне письмо?

– Предоставляю вам самой догадаться об этом, сударыня.

– Я недогадлива: скажите.

– Вы попросите у короля согласия на брак Асканио и Коломбы.

– Плохо же вы знаете герцогиню д'Этамп, господин ювелир! Угрозой ее не заставишь отказаться от любимого человека!

– Вы ответили не подумав, сударыня.

– И все же я остаюсь при своем.

– Позвольте мне,сударыня,сесть и поговорить с вами попросту, откровенно, – сказал Бенвенуто с той подкупающей непринужденностью, которая присуща незаурядным людям. – Я всего лишь скромный скульптор, а вы прославленная герцогиня, но, хотя расстояние между нами и огромно, мы вполне сумеем понять друг друга. И не принимайте, пожалуйста, неприступного вида королевы, это ни к чему. Я не собираюсь вас оскорблять, а только хочу кое-что разъяснить.

Надменность тут, право, неуместна, ведь вашей гордости ничто не грозит.

– Поразительный вы человек, Бенвенуто, честное слово!– невольно рассмеявшись, воскликнула Анна. – Ну хорошо, говорите, я согласна выслушать вас.

– Я уже сказал, герцогиня, – холодно продолжал Бенвенуто, – что, несмотря на разницу в положении, мы с вами прекрасно можем столковаться и даже быть полезны друг другу. Вы были возмущены, когда я попросил вас отказаться от любви к Асканио, вам это показалось невозможным. И вот на примере я хочу доказать обратное.

– На собственном примере?

– Да, сударыня! Вы любите Асканио, я любил Коломбу.

– Вы?

– Да. Я любил ее, как любят только раз в жизни! Я готов был отдать за нее свою кровь, жизнь, душу, и все-таки ради Асканио я отказался от нее.

– Вот уж поистине бескорыстная страсть,насмешливо заметила герцогиня.

– О сударыня! Не превращайте мое страдание в предмет насмешки, не издевайтесь над моей скорбью! Я много пережил и понял, что Коломба не для меня, так же как Асканио не для вас, герцогиня. Выслушайте меня: мы оба с вами, если такое сопоставление не слишком вас оскорбляет, принадлежим к исключительным и странным натурам, у которых особый мир чувств, особая жизнь и которые редко сближаются с другими людьми. Мы оба, сударыня, являемся жрецами великих и страшных кумиров, служение которым возвышает душу и ставит человека над толпой.

Ваш кумир – честолюбие, мой – искусство. Оба эти божества ревнивы, и, как бы мы от них ни страдали, они везде и всегда будут властвовать над нами. Вы жаждали любви Асканио, чтобы увенчать себя ею, как короной; я мечтал о Коломбе, как Полифем о Галатее. Вы любили, как герцогиня, я – как художник; вы преследовали, я страдал. О! Не подумайте, что я осуждаю вас!