Читаем Артезиан (СИ) полностью

Солнце село. "До лагеря не дотянуть, - тоскливо подумал Вадим, глядя в распахнутую дверь станции на узкую, желтовато-оранжевую с зеленой каемкой, полоску заката, - двадцать километров по бурунам, ночью..."

Вдруг остро, до рези в глазах, до зубовного скрежета, захотелось жить. Жить, жить. Все равно где, как - только бы жить. К горлу подступил горячий комок. Он судорожно глотнул, но тут же взял себя в руки.

"Ну вот, начинается. Страх смерти. Симптомы, как в инструкции". Вадим увидел в засиженном мухами зеркальце чужое, одутловатое, синюшного оттенка лицо с узкими щелочками глаз. Скривившиеся в усмешке рот.

"Да что за хрень, - пронеслось в голове, - чтобы я, молодой, здоровый парень, вот так взял и сдох в этой степи!? Ну уж нет, дудки".

Он спустился вниз. Нетвердо, держась за лесенку, встал на трясущихся ногах. Горизонт стремительно запрокидывался вверх, потом тяжело куда-то проваливался. Заплетающимися ногами побрел к "Челите".

Над бурунами поднималась огромная, оранжевая, как будто нарисованная сумасшедшим импрессионистом, Луна. Сознание уплывало, срывалось в штопор, раздваивалось. "Что это я - пьян, что ли?.. - тягуче проплыло в голове, - где ж это я так нарезался?" Потом вспомнил - змея. Да, меня укусила змея. Надо в лагерь. Быстрее в лагерь. Не упасть. Только не упасть.

Дверца была открыта. В темноте кабины он увидел испуганные детские глаза и попытался улыбнуться. Кажется, получилось. Вадим включил фары, и густые сумерки рассек желтый конус света. За его границами стало еще темнее. Закусив от боли губу, двинул рычаг скорости.

Он не помнил, сколько он ехал. Иногда казалось, что всю жизнь. Дорога то стремительными скачками неслась навстречу, то вдруг почти застывала, как стоп-кадр в кино. Правая рука тяжелой, отзывающейся на каждое движение болью, колодой висела вдоль тела. Он ехал все время на второй скорости, потому что переключиться не мог. Сердце то прыгало вверх и бешено колотилось в гортани, мешая дышать, то гулко ухало куда-то и замирало, и тогда навстречу ему поднимался леденящий, животный страх. Подступала тошнота.

В одну из меркнущих вспышек сознания Вадим понял, что заблу­дился. Это был конец. Он чуть ли не с облегчением отпустил педаль газа и тут его скрутил очередной судорожный приступ. "Челита" проползла по инерции еще метров пять вверх по склону и встала. Двигатель кашлянул и смолк. В лобовое стекло тупо и равнодушно смотрела Большая Медведица. На него, Вадима, ей было глубоко плевать.

Цепляясь за ускользающие остатки мысли, повернул голову и едва ворочая распухшим, жестким, как наждак, языком, выдавил:

- С-сиди здесь, сл-лышишь? Ник-куда не уходи с этого места. Ни-ку-да, поняла?

"Завтра ее найдут. Обязательно найдут. Ее уже ищут. И меня тоже найдут... Нет, здесь нельзя. Она же еще не видела мертвых".

- Тебе больно, да?

Совсем близко Вадим увидел круглые, ставшие вдруг удивительно серьезными, глаза Теи, через силу улыбнувшись, выключил зажигание и вывалился в распахнувшуюся дверцу на песок. Встал, покачиваясь, на четвереньки, но левая нога внезапно предательски дернулась и ударила его коленом в подбородок. Тело ему больше не принадлежало. Вадим свалился на бок и покатился вниз по склону.

"Уже агония? - он старался поймать мечущийся хвостик сознания. - Нет, я же еще живой. Живой".

У заднего колеса он задержался. Звезды стремительно вращались и падали, расходясь широкими кругами. Потом Вадим понял, что нет, это он летит к ним.

- Вадим, тебе очень больно, да?

Над ним сидела Карина. "Каринка, это ты? Как ты здесь оказалась? - Краешком воспаленного мозга Вадим понимал, что бредит. - Спасибо, что пришла. Спасибо..."

Потом увидел, что это Тея. Хотел крикнуть, чтобы она уходила, но из горла вырвался лишь булькающий хрип.

- Потерпи чуточку. Сейчас я тебя полечу, я уже немножко умею, - над его лицом склонились огромные, черные в серебристом лунном свете, глаза, и Вадиму опять показалось, что это Каринка.

В следующее мгновение он почувствовал, что отрывается от земли и падает, падает в эти глаза, внезапно надвинувшиеся и ставшие похожими на бездонные колодцы. Пальцы левой руки инстинктивно вцепились в кустик полыни, судорожно вырвали его и разжались. "Теперь мы будем вместе, да, Каринка? Навсегда вместе. Я же люблю тебя, слышишь!? Люблю, люблю, люблю!..", - беззвучно кричал Вадим, проваливаясь все глубже, и смертельно боясь, что сейчас вот все кончится, и он не успеет сказать самого главного, самого важного.

Потом чернота перед глазами расцветилась бешено вращавшимися концентрическими полосами, прилетавшими откуда-то из бесконечности. Они свивались в спираль, распадались тысячами радужных брызг и снова скручивались в феерическом сумасшедшем танце. Возникали, плавно и причудливо изгибались, вспухая, матовые ослепительно белые стены, плотные, как слоновая кость, шары и тут же съеживались, опадали. Откуда-то издалека наплывал густой, тягучий как сироп, медный гул. Он ритмично пульсировал, становясь похожим на удары гигантского гонга.