— Он его никому не показывает. Иногда наденет, покрутит на пальце и снова спрячет.

— А где, ты не знаешь?

— Нет, он постоянно его перепрятывает. Наверное, это волшебное кольцо. Если Винченцо его потрогает, он становится счастливее. Правда, ненадолго.

— И сегодня он тоже ночевал у цыган?

— Думаю, да. Если он возвращается с таким довольным видом, значит, был у них. Но он знает, что потом ему влетит.

Мать позвала ее снимать белье, сушившееся на балконе. Она, конечно, и мне поручала разные домашние дела и поторапливала, если я замешкаюсь, но по сравнению с тем, как она гоняла Адриану, это было ничто. Может, она меня жалела, а может, просто забывала, что я здесь. Она наверняка считала меня неумехой и была, конечно, права. Иногда я даже не понимала ее распоряжений, которые она отдавала скороговоркой, глотая половину слов.

— А что было, когда Винченцо первый раз сбежал из дома? — спросила я, когда Адриана пришла на кухню, чтобы убрать сложенные полотенца. — Вы все, наверное, переволновались? А родители обратились к карабинерам?

Адриана так сильно нахмурилась, что ее брови сошлись на переносице.

— Нет, к карабинерам — нет. Папа искал, ездил с кем-то на машине. А она не плакала, она молчала, — добавила Адриана, указав подбородком в ту сторону, откуда доносились крики: где-то снаружи мать орала на одного из сыновей.

8

Чтобы хоть ненадолго уснуть, я думала о море. Оно плескалось всего в какой-нибудь сотне метров от того дома, который я считала своим и где жила еще несколько дней назад. Только дорога отделяла наш сад от пляжа, и в те дни, когда дул юго-западный ветер, мать закрывала окна и до упора опускала жалюзи, чтобы в комнаты не наметало песка. Рев волн становился почти неслышным, а ночью укачивал, погружая в сон. Я вспоминала об этом, лежа в постели с Адрианой.

Я рассказывала ей, как мы с родителями гуляли по набережной и ходили в самый знаменитый в городе магазин мороженого. Она, в платье с тонкими бретельками, с красным лаком на ногах, шла с ним за руку, а я убегала вперед и вставала в очередь. Мне — фруктовое со взбитыми сливками, им — сливочное. Адриана даже не представляла себе, что все эти вкусы существуют на самом деле, и мне приходилось перечислять их вновь и вновь.

— А где этот город? — спросила она с тревогой, словно речь шла о каком-то волшебном месте.

— Примерно в пятидесяти километрах отсюда, может, чуть больше или меньше.

— Отвези меня туда когда-нибудь, мне хочется увидеть море. И магазин мороженого.

Я рассказала ей, как мы ужинали в саду. Как я накрывала на стол, а в это время люди шли с пляжа, шагая по тротуару всего в нескольких метрах от меня, по ту сторону ограды. Как они шаркали по мостовой деревянными подошвами, и с их пяток сыпались песчинки.

— А что ты ела? — спросила Адриана.

— Обычно рыбу.

— Это как тунец в банках?

— Нет-нет, есть много другой рыбы. Мы покупали свежую у рыбаков, на рынке.

Я описывала Адриане каракатицу, шевеля пальцами и изображая щупальца. Рассказывала о том, как лангусты, изгибаясь дугой, медленно умирали на прилавках, а я зачарованно их рассматривала. Они тоже смотрели на меня: темные пятнышки у них на хвосте напоминали глаза, полные упрека. На обратном пути, когда мы с матерью шли вдоль железной дороги, в сумке все еще слышалось прерывистое шуршание.

Рассказывая все это, я чувствовала во рту вкус картошки и фаршированных кальмаров с яично-лимонным соусом, которые готовила мать. Интересно, как она там, моя мама. Если бы только она хоть немного поправилась и начала есть, если бы только почаще вставала с постели… А может, ее положили в больницу. Она ничего мне не рассказывала о своей болезни, наверное, потому, что не хотела меня пугать, но я видела, как она страдала весь последний месяц, даже не ходила на пляж, хотя раньше начинала купаться и загорать рано, еще в мае, лишь только наступала теплая погода. С ее разрешения я стала одна загорать у моря под зонтиком, ведь я уже большая, сказала она. Я ходила на пляж накануне отъезда, даже повеселилась с друзьями, потому что не верила, что у моих родителей хватит духа меня вернуть.

* * *

Кожа у меня все еще была загорелая, с полосками белой кожи, повторяющими очертания купальника. В то лето мне уже понадобился лифчик, я выросла и перестала быть маленькой девочкой. Смуглая кожа была и у моих братьев, но только в тех местах, которые загорели во время работы или уличных игр. К началу лета загар смывался, а затем появлялся вновь. А спина Винченцо представляла собой карту солнечных ожогов.

— В том городе у тебя были друзья? — спросила Адриана.

Ее школьная подружка только что позвала ее с улицы, и она помахала ей рукой из окна.

— Были. Самая лучшая — Патриция.