Читаем Арена полностью

Они приехали на нужную станцию вечером — и всё равно дачники в электричке глазели на Клавдию: карнавал, что ли? С собой Клавдия ничего не взяла, кроме кольца; и прокладок; спрятала под юбки — там был такой хитрый кармашек; и плащ перекинула через руку — тот самый, синий, бархатный, цвета ночи из рассказов Александра Грина. Башня стояла у самого перрона; невысокая, в два этажа всего; красивая; Клавдия подумала: если бы у неё было много свободного времени, она бы завела хобби — фотографировать такие башенки, брошенные, но не снесённые; будто люди чувствуют: почему-то их не нужно сносить — вдруг кто-то сможет попасть из одного мира в другой; вся из красного кирпича, окошки и дверь забиты; наверняка внутри полно грязи, пауков и битого стекла; дедушка ушёл куда-то искать главу посёлка, договариваться; а они с Мариусом ходили туда-сюда по перрону; «надо было семечек взять», — сказала она; «семечек?» — выгнул бровь Мариус; «ну или томик Диккенса…» Дедушка вернулся довольный, с топором и распиской от мэра: разрешаю; рубанул по двери, она поддалась вдруг легко, словно её подтолкнул кто изнутри; они увидели ступеньки, заросшие мхом; «дедушка», — она обернулась; «иди», — сказал дедушка, а глаза его блестели, точно не она, а он сейчас пойдёт на поиски друга; «вот, возьмите», — Мариус дал ей в руки фонарь — неожиданный, тяжёлый, старинный, не фонарь, а целый дом, несут за кольцо, а чтобы зажечь огонь, тоже открывают дверь; провёл по нему ладонью — и внутри запылала свеча; «а если, — сказала она, — а если я никуда не приду, просто поднимусь и спущусь?» «ничего, — ответил Мариус, — что-нибудь ещё придумаем»; и она пошла в башню, ступила на лестницу, настоящую, винтовую; она и вправду оказалась полна стекла, камней, обломков фанеры; и фонарь был совсем не нужен — сквозь доски проникал вечерний свет. Сейчас поднимусь наверх, говорила она себе, и ничего особенного не увижу, постою чуть-чуть, прочитаю пару граффити, потом спущусь; все друг на друга немножко посердятся, как всегда, когда что-то могло случиться, но не случилось; и приедем домой, я переоденусь, приготовлю ужин… Уфф, только бы не навернуться. В башне было всего два этажа, она их прошла в считанные минуты, и то — шла очень медленно, чтобы не наступить на камешек случайный, коварный; стекло хрустело под ирландскими ботинками; «и что?» — сказала она, оглядываясь; вот и пара граффити — чудных для местности: «Когда я хочу прочесть книгу, я её пишу», «Темнее всего в предрассветный час»; что-то же должно было случиться: башня вырасти до небес, у её подножия расцвести поле роз; но ничего не менялось, в башне царила тишина, полная звуков, как дорогая белая ткань — оттенков; Клавдия вздохнула и пошла вниз; толкнула дверь — и тут погас фонарь, и дверь открылась, медленно-медленно, будто не дверь, а ворота замка навстречу торжественному королевскому кортежу; и Клавдия увидела свет, нежный, жёлтый, и аллею, полную старых, высоких деревьев; у них была странная кора — блестящая, словно золотая; Клавдия вышла из башни, под ногами захрустел песок — белый, прозрачный, кристаллики сахара; вот теперь она услышала настоящую тишину — когда ни птиц, ни электричек вдалеке, ни голосов прохожих; а только этот свет; и шуршание листьев — они падали с деревьев, кружились замысловато, коричневые, золотистые, красные; осень, подумала Клавдия, янтарное королевство; если это не рай, то это Менильен, и в Менильене осень.