Читаем Арбат полностью

Подобные разговоры за столиками в шумном, прокуренном буфете ЦДЖ, где не было ни вентиляции, ни кондишина, велись не так уж часто, писатели украшали своим присутствием этот маленький мирок лжи, мирок фальшивых улыбок, мирок многозначительных подмигиваний, перешептываний склонившихся друг к другу голов. Писатели всегда разговаривали, в отличие от журналистов, громко и открыто, их можно было сразу отличить по повадкам, по манере держаться свободно, по широким жестам, привычке громко смеяться, не тая своих чувств. Лица писателей, особенно в минуты спора, в минуты редких возлияний по причине нищеты, всегда были оживлены страстью, а речь перемежалась шутками. Иван Бульба в душе презирал оккупировавших верхний и нижний буфеты ЦДЖ журналистов радиостанции «Эхо Москвы». Главного редактора Венедиктова он называл Баал Зебубом, а проще говоря, Вельзевулом, истинным воплощением зла. И даже в обличье Венедиктова, как утверждал Иван Бульба, было нечто от Баал Зебуба. Но мудрый, ироничный, всепрощающий Венедиктов только улыбался. Он не лез в споры, он разговаривал всегда тихо, очень быстро выплескивая с едва уловимым пришепетыванием слова на голову, на плечи собеседника, опутывая его словесной паутиной, ласковой липучестью слов и как бы создавая из вас кокон, в который ссыпал каскадами личинки слов из своего мясисто красного рта в обрамлении пейсов. Мне нравилось за ним наблюдать, для меня не столь любопытен был информационный потенциал этих личинок-слов, сколь забавна была его манера улыбчивого охмурежа оппонента, он напоминал мне чем-то бисексуала, охмуряющего трансвестита. И как непохож был на мудрого «пейсатого» Венедиктова первое перо радиостанции «Эхо Москвы», задира и грубиян, заядлый спорщик, непрерывно мечущий себе в рот какие-то таблетки — то ли валидола, то ли нитроглицерина, то ли стугерона, — Андрей Черкизов, которого Иван Бульба мог запросто «притушить» навсегда одним колебанием своего кулака, походившего на маятник Кремлевских курантов. Черкизов мог спорить часами, доказывая, что на всей Среднерусской возвышенности нет лучшей журналистки, чем Женя Альбац. Бульба не возражал, ему плевать было на всю эту журналистскую прожженную шушеру, которую вынесло бы на поверхность мутной волной при любом режиме: при фашизме, при коммунизме, при капитализме, при вандализме.

— Они всегда будут нужны политикам, — говаривал Иван Бульба. — Они — профессионалы охмурежа. А мы, писатели, политикам не нужны. Мы можем лишь увести в стан «погибающих за великое дело любви»…

Чем позднее, тем в баре больше народу, сигаретный дым стоит под потолком коромыслом, хмель незаметно развязывал языки, и люди делались понемногу самими собой маски на лицах начинали подтаивать и сползать на чуть засаленные, траурные от арбатской пыли воротнички джентльменов пера, джентльменов удачи. И Анатолий Макаров, знаменитый фехтовальщик фразами, король панегириков, резонер, говорил: «Власть — она и есть власть, она всегда от Бога, какой бы она ни была. И я всегда лягу под любую власть, я заставлю себя полюбить Пиночета, Саддама Хусейна, Ясира Арафата, или Путина, или Распутина, потому что бороться с ветром — это все равно что ссать против него, а мне дороже мои штаны, чем эта власть. Я актер, и мне вей равно, в каком театре играть, какие там ставятся пьесы, мне нужно играть, и все. Мне нужен объект для диалога, потому что от монологов в своей однокомнатной квартире на Ленинском проспекте я устал… И мне нужен гонорар, приличный гонорар, чтобы я мог, не задумываясь, посидеть в баре, пообедать в ресторане, не пересчитывая в уме копейки, перед тем как купить пирожок с повидлом. Меня устраивает любая милиция. Самая продажная милиция — тоже по-своему хороша, потому что у нее есть изъяны, много изъянов, а значит, ее есть за что ухватить, ухватить за яйца, есть повод отбиться и отстоять свои права. А с честной милицией пойди поборись…»