Читаем Арабская кровь полностью

– Если б знал, что вы здесь, я бы тебя, девушка, посадил в машину одного приятного катарца. Он приплыл на том судне, на которое вы, глупые, не сели. – Рахман в досаде потирает подбородок. – Он ехал с транспортом до Налута и мог бы завезти тебя к матери. Наконец-то были бы вместе, и, возможно, вам удалось бы как-то выбраться отсюда.

– Действительно жаль.

Сейчас Марыся готова поехать уже со всяким, лишь бы только подальше от этого дикого места и этих странных людей.

– Мне так хочется быть рядом с мамой, – говорит она грустно. Лейла гладит ее по щеке. – Почему представители одного и того же народа так не доверяют друг другу и убивают своих? – размышляет она вслух, потому что не желает держать это в голове.

– Здесь, под Мисуратой, в самом центре нашего ливийского ада, вам точно не нужно находиться, – говорит Рахман. – Тут не только партизаны с лоялистами сталкиваются. Тут борются между собой племена, которые веками таили гнев друг на друга. Хватает ненависти и к горожанам. Люди из города раздражают тех, кто живет в пустыне. Бедуины полагают, что их всегда считали худшими, что у них меньше достаток, более тяжелая жизнь. После стольких лет, проведенных в Триполи и Эз-Завии, я вижу, что тоже отдалился от них. Поэтому сомневаюсь в их полном ко мне доверии. Мне удалось вначале отбить ангары с оборудованием. Этим я их покорил. Но чувствую кожей, что они терпят меня, потому что должны. В душе же считают другим, чужаком. А может, даже предателем, который бросил своих, променяв на благополучную жизнь в городе.

– Ну и хорошо, – говорит девушка, – я, пожалуй, не буду рисковать и ехать через пустыню, чтобы жить среди них.

– Оставайся со мной. Поможешь мне на нашей маленькой ферме и в доме. Что мне стоит одну худышку накормить, – искренне приглашает Лейла. – Сейчас нужно переждать. Я думаю, что вы, парни, тоже не должны ввязываться, – обращается она к мужчинам, которые только пренебрежительно машут руками. – Из того, что ты за минуту до этого сказал, мой муж, я делаю вывод, что опасность угрожает вам и со стороны враждебной правительственной армии, и со стороны своих, – говорит она очень серьезно. Грусть и слезы видны в ее глазах.

– Женщина не понимает патриотизма. Для нее самое главное – это дом, дети и любовь, но, чтобы это иметь и не бояться, что через минуту все утратишь, должен царить мир, за который борются парни. Такое разделение ролей.

Рахман встает, обнимает свою женушку и нежно целует ее в лоб.

Воцаряется тяжелая мучительная тишина. Марыся окидывает взглядом ферму Рахмана и Лейлы. Маленький садик на заднем дворе дома, окруженный классической для Ливии живой изгородью из опунций, очень уютный. По стенам дома и небольшого сарая для скота, из которого поминутно доносится блеяние и специфический запашок, плетутся разноцветные бугенвиллеи. Марысе нравится предложение Лейлы. Она думает, что смогла бы остаться здесь на какое-то время, чтобы отдохнуть, обдумать прежнюю жизнь и сделать какие-нибудь разумные шаги в будущее. Ведь ее мать провела на ферме в Сахаре целых два года, и не как гость или друг, а практически как рабыня.

Девушка вздыхает с облегчением. Она наконец нашла спокойное место на ливийской земле.

– Если бы я могла и не помешала…

Звук машины, подъезжающей к дому, прерывает ее ответ.

– На всякий случай спрячьтесь в сарае. У нас никто не любит чужих и сразу начнет вас подозревать. Сами уже в этом убедились, – шепчет Рахман, идя на цыпочках к выходу. Осторожно выглядывает из-за ограждения, чтобы узнать, кто к ним приехал. Лейла тем временем тихо открывает каморку и буквально впихивает в нее молодых людей. Две маленькие доченьки прячут лишние тарелки и столовые приборы.

– А, рад, что вы прибыли на мой скромный порог, – радостно говорит хозяин, явно расслабившись. – Входите, может, чего-то выпьете, чего-то съедите? – приглашает он гостей, а спрятавшиеся среди баранов Марыся и Рашид облегченно вздыхают и уже собираются выйти.

– Есть не будем, потому что мы по другому делу.

Высокий ливиец входит на маленький дворик, оглядывая все оценивающим взглядом.

– Нас атаковали, и это дело твоих родственников, – говорит он гневно. – Убиты мои люди! – выкрикивает он, а его товарищи, двое рослых мужчин, снимают с предохранителей оружие.

– Как это возможно? – Рахман отступает назад, разводя руками. – Сколько их было? Они в вас стреляли?

– Заметили наше убежище и показали правительственным свиньям!

– К вам должен был приехать мой братишка с женой. Но они, во-первых, мои ближайшие родственники, и я могу за них ручаться. Во-вторых, они безоружны. Женщина в вас стреляла?

– Не строй из себя наивного! – Главарь хватает хозяина за горло, а Лейла бросается на защиту любимого. – Может, это ты их прислал?

Как бы нехотя повстанец замахивается и бьет женщину в лицо.

– В конце концов, ты многие годы был псом, прислуживающим правительству Каддафи. Наверняка это ты наслал на нас несчастье!

Он наклоняется к испуганному Рахману и, почти вплотную прижав свой лоб к его, испытующе смотрит ему в глаза.