Читаем Аппетит полностью

Пока мы ехали, позади начала собираться толпа. К тому времени, как мы добрались до Виа де Рустичи, уже казалось, будто мы возглавляем карнавальное шествие. Двое герольдов с белыми знаменами на трубах остановились перед старомодным фасадом палаццо Альбицци. Прогремели трубы, и Лоренцо выкрикнул высоким надтреснутым голосом:

– Приведите прекрасную деву!

Это произвело должное впечатление. Поднялся шум, и окно наверху распахнулось. Диаманте Альбицци высунул голову, готовый рявкнуть на любого, кто стоял на улице, но только не на Лоренцо де Медичи. Диаманте стал белым, как моя шляпа.

– Мы прибыли преклонить колени у ног синьорины Тессины, – грассируя, продолжал Лоренцо.

Толпа позади нас разрослась и заполнила улицу: весь город жаждал хоть капельки веселья, что разбавило бы утомительное однообразие августовской жары и вони. Я старался сохранять бесстрастное лицо, будто каждый день занимаюсь подобными вещами. Лоренцо ткнул меня в бок и указал на свиток, который дал мне.

– Читай, – прошептал он.

Я посмотрел вверх: там стояла Тессина, обескураженно глядя на нас. Сглотнув, я развернул свиток и начал читать:

– Мою любовь узрел я у ручья…

Тессина разглядела, кто выкрикивает ей стихи, и закрыла руками вспыхнувшее лицо.

– В закате рано солнце утонуло…

Теперь на улице было распахнуто каждое окно. Множество людей, молодых и старых, высовывались так далеко, как только осмеливались. Тетя и дядя Тессины уже стояли в дверях, терзаемые растерянностью и смущением.

Слова на бумаге закончились, и я сидел, глядя вверх, на девушку в окне – всего лишь одно лицо из снежной бури лиц, но единственное рожденное в один час со мной, под теми же флорентийскими звездами.

– Говори! – прошипел Лоренцо.

Я поднял руку, помахал. Потом, все еще не в силах произнести ни слова, швырнул букет так высоко, как только мог – Тессине. Но бросил слишком сильно: цветы ударились о стену под окном Тессины и разлетелись дождем на головы зевак.

– Извини, Тессина! Я промахнулся! – крикнул я, потому что она начала смеяться так, будто мы снова стали детьми, играющими на этой самой улице, где сейчас я, как ни странно, восседал на лошади, чувствуя себя статуей из марципана и позолоты. – Мы тут подумали… – Не подходит. – Тессина, ты Елена Троянская, а я твой Парис. Окажи мне честь прибыть на пир любви, торжество наслаждения…

Ничто из этого не было настоящим: слова, костюмы… Сказать стоило только одно. Я стащил шляпу, швырнул ее наземь.

– Окажи мне честь… а, черт возьми, Тессина! Ты выйдешь за меня замуж?

– Что, во имя кишок Христовых?! – раздался рев.

Я повернулся к Диаманте Альбицци, полагая, что это произнес он, но Диаманте по-прежнему тупо таращился на живую картину перед своим домом. Это был совсем не Диаманте, а угрожающих размеров фигура в красных одеждах, внезапно появившаяся рядом с ним, – человек с переломанным носом и кожей цвета пролитого красного вина, который проталкивался сквозь толпу во главе пяти мужчин, держащихся за рукояти мечей. Одним из них оказался Корсо Маручелли, высокий белобрысый прихлебатель Марко Барони. Бартоло Барони оттолкнул в сторону дядю Диаманте. Тетя Маддалена взвизгнула. Маручелли уже вытащил меч. Другие клинки тоже со свистом покидали ножны. Завизжал еще кто-то.

Я повернулся к мессеру Лоренцо за поддержкой, но обнаружил, что он отъехал назад на добрых несколько шагов. Солдаты держали открытым проход позади нас, и на миг мне показалось, что хозяин велит мне ехать к нему. Но вместо этого он поднял забрало шлема. Лицо, которое хищно ухмыльнулось, взглянув на меня, не было лицом Лоренцо де Медичи. Этого человека я никогда не видел прежде: слишком близко посаженные глаза, слишком маленький рот, светлая бородка и усишки, требующие бритвы. Остальные забрала тоже поднялись и открыли четыре хохочущих лица – четыре обычных лица с рынка.

Теперь смеялись и солдаты, а герольды показывали на меня пальцем и топали ногами от хохота. Смех разлетался ото рта ко рту, пока вся улица чуть ли не затряслась от бурлящего веселья, выпущенного на волю. Я смотрел, как люди в доспехах ускользают в боковую улочку, а за ними герольды и солдаты. Я остался один на глазах всего гонфалона Черного Льва – под взглядами со всех сторон, сверху и снизу, сдирающими с меня кожу, под хлещущим меня смехом, какой возникает, когда мы в восторге от позора другого. Я посмотрел вверх, на Тессину. Мой ум застыл, тело заледенело. Тессина казалась белым пламенем в черном квадрате окна. А потом из-за ее спины выскользнула рука и закрыла ей рот. На мгновение рядом с ее лицом появилась рычащая уродливая харя: Марко Барони, орущий на меня, или на Тессину, или на весь город. Потом оба они исчезли.