Читаем Аппетит полностью

– Синьор Латини, нам пора начинать! – сказала она, немного слишком радостно.

И встала в извечную позу Мадонны: одна нога скромно выставлена перед другой, рука поднята в трепетном благословении. Тонкая ткань переместилась и натянулась на груди Тессины, показывая темные круги сосков. Я сглотнул и устроил показательное прикрепление бумаги на доску мольберта.

– Обещаю, я нарисую тебе хороший портрет, – пробормотал я.

Тессина держала позу легко. Я видел, как художники злились на моделей и осыпали их ужасной бранью за то, что те не могли стоять спокойно. И я пробовал рисовать девушек, которые непрестанно ерзали и дергались, будто их терзал антонов огонь. Но только не Тессина. Она глубоко вдохнула, почти незаметно встрепенулась, так что дрожь прошла по ее рукам до кончиков пальцев, – и застыла. Ничего не двигалось, кроме взгляда, который должен был сосредоточиться на точке далеко за моим левым плечом, однако то и дело устремлялся ко мне. Я принуждал себя не обращать внимания. Начало рисунка всегда было для меня самым трудным. Мне требовалось отодвинуть ум в сторону, иначе я начинал критиковать каждую только что проведенную линию. Мое тело, когда-то решил я, – это художник, а ум похож на докучливого заказчика, вечно находящего недостатки, замедляющего работу или наполняющего все сложностями, которых не должно бы быть. Именно этому, полагаю, всегда учил меня Филиппо: слушать сердце, а не голову. Однако сегодня избавиться от ума оказалось несложно. Я просто позволил ему бродить вокруг необычайного факта присутствия здесь Тессины Альбицци, пока мои руки работали углем.

Я бы предпочел иметь два или три дня, чтобы перевести суть Тессины на бумагу, но такой роскоши у меня не было. Поэтому я быстро набросал контур длинными стремительными штрихами. «Не колебаться, Нино. Не давать линии застревать», – сказал бы Филиппо. Я поймал переходы рубашки: где она свободно свисает мягкими складками, где прилегает к выступу бедра или разглаживается на округлости груди, колена. Потом ноги, стопы, руки, кисти – грубо и приблизительно. Только потом я очертил шею и смутный овал там, где должно быть лицо.

Лицо… Я был к этому не готов, пока нет. Я сделал наскоро кое-какие поправки в драпировке рубашки; маэстро сам должен знать, что здесь понадобится, но чуть больше внимания не повредит – он еще и поблагодарит за это, разве нет? В общем, я убедился, что у него не возникнет сомнений, как расположены груди девушки по отношению к маленькой складке внизу живота, с которой спадала белизна сорочки, чуть касаясь курчавых волос под ней.

– Это, должно быть, очень подробный эскиз, – пробормотала Тессина.

Я почувствовал, что краснею, и кашлянул, скрывая смущение. Однако кашель отстал не сразу, а когда он прошел, я поднял глаза и увидел, что Тессина по-прежнему стоит в идеальной позе. Только глаза блестят.

– Именно это и требуется маэстро, – примирительно сказал я.

Потом посмотрел на то, что нарисовал. Боже правый! Я быстро смазал несколько линий и добавил еще больше, размывая почти обнаженную фигуру – фигуру с поразительно прекрасными грудями, с ногами, вибрирующими от упругой энергии, но совершенно без лица. Мысленно лихорадочно перекрестившись, я одел Богоматерь и продолжил работу, ожесточенно сосредоточившись на ступнях. Я вырисовал их добросовестно и тщательно.

С руками все получилось легко – я умею рисовать руки, потому что Филиппо заставлял меня работать над ними снова и снова, веля делать наброски моих собственных кистей, его, моей матери, пока они не оживали. Руки Тессины нарисовать было просто: легкие, изящные и гладкие. Мне не приходилось беспокоиться из-за мозолей, распухших суставов или возраста. Я закончил первый большой палец и три других, когда Тессина кашлянула. Я неохотно поднял взгляд, потому что прятался за бумагой, пытаясь казаться спокойным и деловым.

– Мне нужно в уборную, – прошептала она.

– Иди, иди! – ответил я слишком уж громко, отмахнувшись от нее.

Я смотрел, как она медленно и аккуратно идет, чуть покачиваясь, к крошечной комнатке, где, как я уже выяснил, имелась дыра, выходящая над маленьким вонючим закутком между домами: там росла крапива, валялись груды гнилых отбросов, костей животных и блестящих смоляных куч дерьма. У стены громоздился труп свиньи, сине-желтый и раздутый вдвое. Оттуда и шел всепроникающий скверный запах. Фыркнув при воспоминании о нем, я добавил немного грязи у Тессины под ногтями.

– Можно мне посмотреть? – Она вернулась.

– Нет! То есть пока нет, – отозвался я. – Суеверие. К тому же у тебя нет лица.

– Ты такой основательный, Нино Латини. И у тебя уже почти закончился уголь.

– Не совсем.

Однако вокруг моих ног уже валялось изрядное количество огрызков.

– Не шевелись, пожалуйста, – добавил я, как настоящий профессионал.

– У тебя все лицо в угле, – заметила она.

– Значит, удачно сложилось, что я рисую тебя, а не наоборот, правда? – огрызнулся я.

– Все в порядке? – вопросила тетя Маддалена.