Читаем Аппетит полностью

Все это было мне слишком знакомо. Дважды знакомо, можно сказать. Зрелище меня на самом деле не беспокоило, отчего я чувствовал себя неловко. Но потом Бенивьени продолжил работу щипцами, раскрыв грудную клетку с каждой стороны со звуком, с каким подрезают старые виноградные лозы, а Мелоццо поднял перевернутую костяную корзинку, чтобы показать розоватые легкие. Внезапно волна печали накатила на меня. Теперь бесполезны все эти вещи: легкие, сердце, потроха. Вот он весь человек, показалось мне. Таков и я сам. Кем бы ни был этот бедолага, что бы ни делало его живым, самим собой, оно скрывалось посреди мягких выпуклостей внутренних органов, которые сейчас Мелоццо вынимал, словно яйца из гнезда.

Бенивьени показал печень, почки, зобную железу, поджелудочную – «сладкое мясо», как я знал их, – и красный паутинчатый мешок желудка. Вот он, привратник желудка, который так тревожил кардинала Гонзагу. Но где же огонь, который должен бы гореть под сосудом пищеварения? Не было ничего, кроме большой бухты кишок. Я хотел спросить, но Мелоццо держал сердце с короной отрезанных артерий и вен, пока Бенивьени называл каждую часть: vena arterialis, arteria renalis[37]. Гален говорит нам, что эта штука выполняет такую и такую работу. Сюда входит воздух из легких, а здесь, в левом желудочке, превращается в животворный дух. Сердце – это мышца, она и раненая может продолжать биться, как, на свою беду, обнаружили те, кто дерется на дуэлях, но перережьте вот это – изящные сосуды голубого и розового цвета, разветвляющиеся, как драгоценный коралл, – и смерть придет мгновенно, потому что жизненный дух не сможет циркулировать. Сколько раз я разрезал сердца – сердца свиней, овец и быков – и превращал в руины всю эту алхимию, эти тонкие механизмы.

Я пронаблюдал весь процесс, даже когда Бенивьени показывал нам мышцы лица, даже когда Мелоццо вытащил глаз и блестящая струна нерва затрепетала между белым глазным яблоком и пустой глазницей. Даже когда они отпилили крышку черепа и вытащили мозг, доказывая, что там нет ничего более необычного, чем морщинистая складчатая репа. В мастерской начинало вонять, как на бойне. Люди постепенно отходили, поодиночке или парами, пока в самом конце, когда человек на столе уже прекратил быть чем-либо, кроме останков какого-то дикого животного, зрителей осталось совсем мало. Некоторые не продержались дальше вскрытия грудной клетки.

– Твою мать! Мне нужно вина.

Это говорил Антониаццо. Он снял свою шапочку и вытирал лоб. Воздух в мастерской был удушливым и спертым, а запах мяса и содержимого желудка и кишок становился ошеломительно сильным. Антониаццо с достоинством поклонился Мелоццо и хирургу, которые мыли руки в миске, удерживаемой нетвердыми дланями ученика, который нас впустил, – теперь его лицо приобрело цвет угриного брюха.

– Друзья мои, мы благодарим вас за раскрытие перед нами этих тайн, за пролитие света во тьму этой священной формы и за совершенствование нашего ремесла. Но боюсь, мы не сможем вам помочь убрать это все. Стольник, вы идете?

– Нет, но спасибо. Думаю, я пойду в баню.

Я прочел короткую, но пылкую молитву о душе расчлененного бедняги, которого ученики заворачивали в кусок старого холста, и ушел один, гадая, как, во имя Господа, я предполагаю превратить мрачный акт разрушения, которому только что стал свидетелем, в пир, достойный Папы Римского.

46

Я отправился к мастеру по металлу, который и раньше делал для меня всякие вещи, – его мастерская располагалась неподалеку от рыбного рынка – и объяснил, что мне нужно: шесть позолоченных подносов в форме мужской головы, туловища, рук и ног с соответствующими крышками. Сойдет и недрагоценный металл, потому что потом мы их все расплавим. Ремесленник, курносый парень с кожей, прокоптившейся дочерна от дыма и пламени печей, решил, будто понял, что я имею в виду, но оказалось – нет. Я хотел блюда в натуральную величину человеческого тела, чтобы, когда их, закрытые крышками, поставят на стол, гостям показалось, что там лежит золотое тело. Мастер хмыкал и бубнил, пока не нарисовал мне на доске что-то приблизительно похожее.

Тем утром я проснулся рано, рядом с какой-то из девушек донны Эуфемии, и влил в себя небольшую бодрящую дозу напитка из вина и каннабиса, чтобы в голове не иссякали идеи. Парочку я сообщил мастеру по металлу, и поскольку мои заказы много раз приносили ему большой доход, бедняге приходилось мириться с моими фантазиями. Но потом я спросил, может ли он взять медные листы и обить ими старую статую. Он решил, что может, и я отвел его к месту неподалеку от Пантеона, где рабочие копали яму под фундамент нового палаццо. Там, сложенные в кучку, лежали мраморные торсы и конечности, похожие на бледные дрова. Ничто из этого не могло стоить много, и рабочие были счастливы, когда я сунул им несколько монет в обмен на куски по моему выбору. Я отвез их на телеге в мастерскую и оставил там.