Читаем Аппетит полностью

Марко был на ногах. Его плечи ссутулились, а навершие его меча, зажатого в обеих руках, было напротив грудины. Он бросился на меня всем телом, вслед за клинком, а Корсо зашел с другой стороны. Не успев запаниковать, я перехватил меч Корсо кинжалом, отбил его, но недостаточно далеко: он вонзился мне в бедро и прошил его насквозь. Мой меч просвистел мимо уха Марко. Корсо, все еще направляющий меч в мою ногу, поднял кинжал. Выпрямившись, чтобы воткнуть клинок мне в лицо, он оказался на пути меча Марко, который вошел ему в левую подмышку и вышел из-под правой.

Корсо завизжал и изогнулся, хватаясь за окровавленное лезвие там, где оно выходило из его дублета, и бросился ко мне. Марко пытался вытащить меч из тела друга и его захвата, а Корсо все еще старался достать меня. Крякнув, я парировал его кинжал, отбив вверх и над головой, и без всякой мысли или колебания выровнялся и вонзил свой клинок ему в шею. Какой-то миг Корсо висел, пронзенный и удерживаемый клинками с обеих сторон. Марко потянул свой меч на себя, и Корсо издал сдавленный визг. Тот дернул снова и вытащил меч. Корсо поперхнулся огромной кровавой волной и повалился.

С ревом Марко Барони наступил на спину своего дружка и взмахнул мечом. Его другая рука была откинута в сторону для баланса, а грудь совершенно открыта. Я стоял, согнувшись пополам и пытаясь понять, что происходит, чувствуя, как разрастается боль, когда рука Корсо, все еще сжимавшая эфес побелевшими пальцами, дернулась и меч выскользнул из моего бедра. Все, что я мог видеть в тусклом свете, – это место, где рубашка Марко распахнулась, открыв бледный треугольник кожи. Казалось, у меня было все время мира, чтобы поднять вертел моего меча и нацелить его точно в светлую мишень. Ноги Марко тут же подкосились, и он начал падать на меня даже прежде, чем я успел вытащить из него клинок. Что-то невообразимо твердое и острое ужалило меня в висок, и мир исчез в красивой вспышке серебряных лепестков.

Я пришел в чувство от громкого пронзительного крика:

– На помощь! – (Какое-то мгновение я думал, что сам и кричу, тоненько и неуправляемо.) – На помощь! Ради Бога, помогите! Убийство!

Но нет, кричал кто-то другой, высунувшийся из открытого окна. Я лежал поперек тела Марко. Его щека разорвалась о землю, приподняв губу и открыв сломанный зуб. Что-то будто ввинчивалось в мою голову, ровно над левым ухом. Я поскреб там и обнаружил что-то мокрое, болящее, твердое. К одной стороне крестовины меча Марко прилип изрядный лоскут моей кожи и волос. Я сел, и меня вырвало. Дальше лежал Корсо, с открытыми глазами; его кожа и волосы почернели от крови. Лезвие его меча застряло под камнем, на котором стоял алтарь святого. Мы даже не потушили свечу…

Я попытался встать, но нога не удержала тяжести тела. Она куда-то делась из-под меня, и я вдруг оказался распростертым в лужи крови и рвоты. Мне удалось отползти обратно к Марко. Он дышит? Было много крови, и стало еще больше, когда я перевернул его на спину. Я не собирался его убивать. Я не хотел ничего этого…

Женщина – это была старуха, тянувшаяся из окна, – не замолкала. Я приподнял голову Марко и подсунул под нее край его плаща. Потом, сквозь крики, услышал шаги на другом конце улочки, пока еще далеко. Страх поднял меня на ноги. Я подобрал свой меч, обнаружил, что левой рукой все еще сжимаю кинжал, неуклюже сунул их в ножны, порезав большой палец правой руки. Потом попытался убежать. Моя раненая левая нога чувствовала себя так, будто раскаленное белое пламя пылало в самой ее сердцевине. Я не мог видеть левым глазом, но ухитрился проковылять, подпрыгивая, вдоль одной стены улицы, вниз под горку, все время вниз. И снова потерял сознание.

Когда очнулся, я лежал у подножия каких-то ступенек. Должно быть, я упал и скатился. В моих руках осталось достаточно сил, чтобы протащить мертвый груз собственного тела еще несколько локтей. Там росло дерево, нависавшее над улицей, его листья и гнилые плоды сотворили грубый ковер на булыжниках мостовой. Я не мог больше ползти и уронил голову на мягкий похрустывающий сор. Он пах медом и уксусом: оксимелем – подходящая еда для умирающего.

36

Я пришел в себя под деревом, но это было не то же дерево. По крайней мере, здесь не пахло осами и побуревшей яблочной мякотью. И солнце светило сквозь листья. Дерево было оливой, а я лежал на его корне, извилистой коряге, чуть выступающей из тюфяка сухих листьев. В нескольких пьедах от меня паслась лошадь – нет, две лошади. Моя голова пульсировала: раздувалась и опадала, как лягушачье горло, и вместе с пульсацией сеть боли разбегалась по левой стороне моего лица, через глаза – левым я не мог видеть вообще ничего – и по корням зубов. Бедро совершенно онемело. Остальное мое тело превратилось в ледяную скульптуру из тех, что всякий богатей обожает покупать для пиров, – пустая трата денег и времени.