Читаем Аппетит полностью

Проктор облизывал пальцы и разглядывал склянку. Она содержала вязкую темную жидкость. Когда я встряхнул ее, она оставила на стекле зеленоватый масляный след. Опасное средство. Я подумал, уже не первый раз за этот день, не лучше ли просто прекратить мой эксперимент над Проктором. Еще неделя – и я буду на пути в Ассизи. Но потом я подумал о своем наставнике, о том, как он всегда настаивал, что работа, однажды начатая, должна быть доведена до конца. Возможно, именно это Зохан подразумевал под моими изысканиями. Кроме того, мне хотелось посмотреть, удастся ли мне излечить разум бедняги. В конце концов, я же врач, все так говорят. Вот я и получу доказательство. «И, – подумал я с восхитительным чувством предвкушения, – Тессина будет поражена, когда я ей расскажу».

– Я не хочу лекарство, – заявил Проктор.

– Да ладно, – возразил я. – Это просто мягкое слабительное. Нужно выгнать черные, пережженные и поврежденные гуморы из твоего тела. Еда, которой ты питался, послужила началом. Теперь немножко этого… Оно чрезвычайно эффективно.

– Что это?

– Дистиллят некоторых полезных растений. С гор, – беззаботно добавил я. – Вот. Всего лишь маленький глоток – очень маленький глоток.

К моему удивлению, Проктор позволил мне поднести склянку к его губам и дал густой смоляной жидкости стечь по зубам в рот.

– Гха-а-ак! – закашлялся он и высунул язык, весь в зеленых пятнах.

– Еще немного.

Я дал ему еще чуть-чуть. Потом, ощутив перемену в настроении нищего, тактично удалился в дальний конец двора и встал у дверей, ведущих в часовню. Проктор вскочил и начал раздраженно ходить туда-сюда. Я заметил, что моя старая одежда сидит на нем лучше, а кожа выглядит уже не такой грубой.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

– Флорентийский пердонюх! – рявкнул он. – Слабительное, очистительное. Чистилище. – Он кашлянул. – Я Проктор, мне нужен настоящий доктор. Настоящий доктор!

– Я и есть настоящий доктор, – сказал я. – Настоящий диететик. Не волнуйся, я ухожу – вернусь вечером, с ужином для тебя.

Но когда я вернулся, неся более горячую и влажную пищу – вареную говядину и горшочек варенья из мушмулы, – то обнаружил Проктора, скорчившегося на своем тюфяке, голого ниже пояса. Он подтянул колени к подбородку, весь трясся и стонал. Я встал рядом с ним на колени. Он открыл один глаз, увидел меня и снова зажмурился.

– Он просидел в нужнике весь день, – сказал вошедший в каморку монах за моей спиной. – Бредил, блевал и опустошал кишки.

– Ага. Я дал ему слабительное.

– Уж слабительное так слабительное, сын мой! Что же это такое было?

– Черная чемерица. – Я увидел, что легкое удивление на лице монаха сменилось ужасом. – Очень разбавленный настой и совсем чуть-чуть. Не могу поверить, что это так на него подействовало.

– А чего ты ожидал? – спросил монах. – От чемерицы люди сходят с ума, а ему-то едва ли было куда еще сходить.

– Именно: я лечу подобное подобным, – поспешно ответил я.

Принцип, конечно, был именно такой, но, стоя на коленях здесь, рядом с трясущимся телом несчастного, я чувствовал себя настоящим самозванцем, да к тому же убийцей.

– Проктор! – позвал я и потряс его руку. Пот проступил сквозь его рубашку, а кожа стала липкой, холодной и влажной. – Проктор? Ты меня слышишь?

Он слабо покачал головой. То, что я принимал за затрудненное дыхание, кажется, было словами, и я наклонился ближе. Он что-то повторял, снова и снова, но я не мог расслышать, что именно он говорит. Это мог быть «Отче наш», или календарь, или названия городов Умбрии – я не понимал ни слова. Я пощупал его лоб: лихорадки нет. Не было никаких сомнений: все это натворило мое слабительное. Когда я покупал настойку, то потребовал самой слабой концентрации, ибо кто, имея знания хотя бы с обрезок ногтя, не представляет силы черной чемерицы?

– Было ли… Была ли кровь в его стуле? – спросил я, боясь услышать ответ.

Но монах покачал головой.

– Хорошо, очень хорошо. Хм… Вы сказали, он бредил?

– Боже правый, да! Его речь и обычно расстроена, как вы знаете, но тут из него просто лилось, прямо-таки лилось. Фонтан слов – и, конечно, конвульсии.

– О нет! Конвульсии?

– Ужасные судороги, скажу я. Он обделал и себя, и пол… – Монах многозначительно приподнял бровь.

– Все это ожидалось, добрый брат. Конечно же, я заплачу за стирку и мытье пола, – заверил я его.

Монах крякнул и ушел. Когда мы остались одни, я наклонился и шепнул Проктору на ухо:

– Ты меня слышишь?

Он застонал и уткнулся лицом в подушку. Бормотание началось опять. Я разбирал то слово, то два. Это все-таки оказался «Отче наш», но другой.

Он выбросил ноги и закряхтел, потом сложился обратно.