— Антон, еперный театр, Антон! — К воздушной тревоге добавились женские крики и какой-то шум. — Антон, открывай дверь!

— Я сразу узнала звук твоего мотора, я поняла, что ты рядом, и стала снова кричать, а он засунул мне вонючий носок в глотку.

— Выходи давай! — не успокаивался голос.

— Когда ты выбил дверь, он замешкался, и я смогла выбежать к тебе! — Она смотрела влюбленным взглядом. — Я так тебя люблю! Не уходи больше.

Я вздрогнул и резко открыл глаза. Меня пробирал озноб, голова гудела, и я никак не мог сообразить, где нахожусь. По двери часто барабанили, будто случился пожар. У моего лица стояла швабра с длинным ворсом, вокруг были ведра и какой-то хлам. Телефон истерически пищал. Я взял его в руки и понял, что проспал на восемь минут больше положенного и пропустил шесть сообщений от матушки. Мне нужно было вставать и идти в магазин, но не было сил. Хотелось остаться тут, среди тряпок, свернуться калачиком и плакать. Эта проклятая кладовка была единственным местом, где я мог уединиться, но даже здесь мне не давали покоя. Все, кого я знал, от меня чего-то хотели: мать — внимания, Елизавета Михайловна — безупречной работы, а Арбоб и Афшона — выставить шутом, чтобы их жизнь не казалась такой говенной. Меня дергали и требовали каждый свое, но никто не знал, чего хочу я сам. Меня никто не спросил о том, что надо мне! От этого становилось грустно и предательски больно. Острое сверло втыкалось в мои легкие и прокручивалось на высоких оборотах, разрывая плоть. Было сложно дышать, но Елизавета Михайловна плевать хотела на мои чувства, поэтому, когда я открыл дверь кладовой, кричала на меня, используя жуткие слова, о существовании которых я даже не подозревал.

Мне пришлось взять себя в руки. Я ничего не ответил управляющей, лишь кивнул ей и пошел дальше стоять в драном "Дикси”, отпугивая нечисть, желающую свистнуть чекушку.

5

Последние часы работы я отстоял героически. Наблюдая за секундными точками на часах, уже полагал, что минуты застыли на месте и не планировали идти вперед. Когда я вышел на улицу, горели ночные фонари. Во влажной дымке по сумеречным тротуарам ходили безликие силуэты. Мое тело жалил холодный дождь, поэтому я рысью добежал до метро и через мгновение стоял на эскалаторе. Натянув раритетные наушники, включил самое жесткое дерьмо, что было закачено в моем телефоне — рок-группу "Гробовая доска” — и вместе с солистом начал кричать слова песни "Нож”, пытаясь изгнать своих демонов. Люди не обращали на меня внимания, поэтому я не стеснялся отбивать барабанные партии и демонстрировать гитарный рифф. На перроне я последний раз протянул: "Далеко не уползешь, если под лопаткой нож”, и у меня сел телефон.

Пауэрбанк, о котором я мечтал последнее время, стоил не так дорого, но если старуха найдет еще один гаджет в моей комнате, то учинит неприятный разговор. Она за милое дело рылась в моих вещах и вела учет того, что находится у меня в шкафу, под кроватью и в деревянном комоде, на который я даже пытался повесить замок. Старая Карга легко могла сказать, сколько снеговиков на моих любимых новогодних семейниках и денег в заначке с точностью до копейки. Если чуяла неладное, тут же проводила "воспитательную беседу”.

Мать редко кричала, предпочитая давить. Ее слова не били, они душили, как петля на шее. Ее спокойствие — хуже крика, потому что ее доводам сопротивляться было так же бессмысленно, как учить козу алфавиту. Она без труда выворачивала все таким образом, чтобы я чувствовал себя полным ничтожеством, потом извинялся и в соплях валялся у нее в ногах. Дома я старался не разговаривать много, чтобы ей не за что было зацепиться. Отвечал односложно: "да” и "нет”. Если из моих уст выскакивало чуть больше информации, пиши пропало.

В вагоне метро стояла давка. Я не смог дотянуться до поручней, поэтому попытался повиснуть на людях, чтобы расслабиться после трудового дня, но пассажиры отталкивали меня и воротили нос, как от прокисшей капусты.

Смотреть людям в глаза у меня выходило неважно. Я старался отвести взгляд, предпочитая пялиться на что-то неодушевленное. Если меня кто-то пристально разглядывал, я ощущал себя голым, будто дрянные зеваки видели мои складки на животе и обвисшую грудь с жировыми прослойками.