Читаем Анри Бергсон полностью

Много общего с Бергсоном обнаруживается и у С.Л. Франка. П.П. Гайденко справедливо отмечает, что из русских философов именно Франк оказался ближе всего к Бергсону; она перечисляет и темы, роднящие двух мыслителей: жизнь, переживание, жизненное единство, непрерывность потока переживаний, симпатическое проникновение в целостное бытие предмета, а в общем плане – «бытие, понятое как жизнь, как непрерывное изменение, длительность, потенциальность…»[664] С. Франк неоднократно высказывался о философии Бергсона и в основных своих работах (некоторые его суждения мы цитировали по ходу изложения), и в специальных посвященных ему материалах. Сотрудничая в «Русской мысли», он немало сделал для распространения идей Бергсона в России – публиковал рецензии на переводы некоторых его сочинений, часто упоминал его в статьях на иные темы. В 1912 г., освещая в «Русской мысли» бергсоновский доклад «Философская интуиция», Франк оценил его как «непредвзятый и проницательный психологический анализ сущности философского творчества»[665]. По Франку, парадоксальная мысль Бергсона о том, что всякая философия есть проникновение внутрь бытия, вытекает из осознания французским философом сложности и «непосредственной глубинности философского опыта» (с. 34). Современная философия, отличающая описание или логическое уяснение данного, т. е. гносеологию или феноменологию, от попыток уяснить внутреннюю суть бытия, забывает, подчеркнул Франк, о той диалектической взаимосвязи между непосредственным и опосредованным, которую выявил Гегель. «Всякая гносеология – как учит самый проницательный и непредвзятый современный немецкий мыслитель Гуссерль – есть феноменология, всякая феноменология, – прибавляет вождь современной французской философии Бергсон, – есть погружение мысли в бесконечное богатство бытия, т. е. метафизика. Сближая метафизику с непосредственным опытом, Бергсон, с одной стороны, идет навстречу назревающему сознанию несостоятельности наукообразной метафизики, как системы отвлеченных мыслей, опирающихся на рациональные доказательства, а с другой стороны, устраняет монополию господствующей рационалистической гносеологии и удовлетворяет потребность в более жизненной философии, которая не отрывала бы познающий дух от самой реальности». По оценке Франка, хотя значение концепции Бергсона в определенной мере преувеличено модой, «общий дух его философии плодотворен и проницателен» (с. 35).

Франк разделял взгляд Бергсона на непредвидимость будущего («…мы не знаем о будущем решительно ничего. Будущее есть всегда великое х нашей жизни – неведомая, непроницаемая тайна»[666]), высказывал сходные мысли по проблеме языка[667]. Как отмечалось выше, в «Непостижимом» он многократно подчеркивал, что бытие, поскольку оно мыслится как содержащее в себе момент становления, есть «потенциальность, сущая лючь», причем именно таким, с его точки зрения, представлено «непосредственное самобытие» и у Бергсона[668]. Выступление Бергсона против укоренившегося убеждения в том, что неподвижное, вневременное, неизменное представляют собою высшую ценность и подлинную сущность реальности, и демонстрация того, что такой сущностью является, напротив, жизнь, становление, внутренняя активность, стало, по оценке Франка, наиболее значительным его завоеванием в философии[669]. В работах Франка с особой силой прозвучала идея о том, что «самый характер временности, присущий мировому бытию, т. е. само время как динамизм перехода и дления, есть выражение лежащего в основе бытия момента творчества, творческой устремленности»[670]. У Франка, правда, встречаются разные трактовки времени: время предстает у него то как внешняя изменчивость окружающей среды и внутренняя изменчивость сознания, то как идеально-математическое начало[671], сходное с тем, что Бергсон называл пространственным временем. Но в целом, по Франку, в утверждаемом им абсолютном реализме, или идеал-реализме, «время и вневременность суть неразделимо связанные между собой измерения всеобъемлющего конкретно-сверхвременного бытия»[672]. И здесь уже ясно видно отличие Франка от Бергсона.