Читаем Анри Бергсон полностью

Наконец, постоянным оппонентом Бергсона был Жюльен Бенда, писатель и философ-интеллектуалист, приверженный духу и букве картезианского учения и с порога отвергавший все, что противоречило его представлениям о «ясных и отчетливых идеях». В 1912–1914 гг. он опубликовал три книги, где в резко критическом духе рассматривалась бергсоновская концепция. Он обвинял Бергсона в отвержении интеллекта во всех его формах, в пренебрежении к науке, сопровождаемом стремлением выдать свою философию за научную, в насаждении «романтического стиля» философствования. Р. Арбур верно замечает, что порой Бенда действительно улавливал слабые или недостаточно проработанные стороны бергсоновской концепции, но позиция его была столь тенденциозна, а суждения столь необоснованно-саркастичны, что его полемику никак нельзя было назвать научной[422]. Книги Бенда также повлекли за собой долгую дискуссию в печати, в которой приняли участие и сторонники, и противники Бергсона. Дискуссия носила более общий характер, чем прежде, поскольку затрагивала проблемы символизма, роли разума в современной культуре и пр. Она продолжалась и после войны. Но Бергсон в ней практически не участвовал; он вообще довольно редко вступал в дискуссии, предпочитая обосновывать свои идеи непосредственно в книгах, а не в сопутствовавшей им полемике. Порой он высказывал мнение, что споры по метафизическим и теоретическим вопросам, по сути, бессмысленны, в отличие от диспутов по практическим и этическим проблемам. Его удивляло то, что его концепция, которую он строил с опорой на конкретные факты, относящиеся к сфере психологии, психофизиологии и теории эволюции, вдруг приобрела глобальное значение и применяется как аргумент в дискуссиях по поводу религиозных, этических и эстетических проблем, о которых он никогда в определенной форме не высказывался. Его собственные литературные вкусы, как объяснял Бергсон в одной из бесед, были скорее близки к классицизму – он с удовольствием перечитывал Расина и Корнеля, довольно плохо ориентировался в литературных течениях его времени (хотя высоко ставил, например, П. Клоделя), а потому ему казалось каким-то недоразумением использование его идей в развернувшейся в печати полемике по вопросам символизма. Но это представление Бергсона (если считать его слова вполне искренними) было, конечно, иллюзией: его концепция с самого начала была достаточно широкой, выходила за пределы чисто психологических проблем, а в «Творческой эволюции» приобрела оформленное общефилософское значение, допускавшее, как и всякое учение такого рода, различные толкования и параллели.