25 февраля 1903 г. Джеймс в письме к Бергсону заметил, что идея о сохранении воспоминаний и о бессознательной (или подсознательной) памяти влечет за собой много трудностей: «…по сути, это эквивалент “души”, в несколько модифицированной форме»[294]. Действительно, утверждение о сохранении прошлого, чистых воспоминаний в памяти как некоем хранилище (у Бергсона, как отмечалось, можно обнаружить и такой образ) увязывалось скорее с традиционной субстанциалистской трактовкой сознания, чем с представлением о нем как непрерывном течении и изменении. Эта часть бергсоновской концепции вызывала, очевидно, особенно много недоумений и вопросов. Бергсон, отвечая 25 марта 1903 г. Джеймсу, признал, что проблема сохранения воспоминаний сложна, и некоторые затруднения он сам еще до конца не разрешил, но зачастую его точку зрения мешают понять привычки ума, связанные с практикой. Далее он делает важное уточнение: «Если мы уподобляем воспоминания вещам, ясно, что для них нет середины между наличием и отсутствием: либо они полностью присутствуют в нашем сознании и в этом смысле осознаются, либо, если они не осознаются, они отсутствуют в сознании и не должны больше приниматься в расчет как актуальные психологические реальности. Но я не думаю, чтобы в мире психологических реальностей уместно было бы с подобной строгостью вводить альтернативу to be or not to be. Чем больше я пытаюсь схватить в сознании самого себя, тем больше я постигаю себя как тотализацию или Inbegriff [совокупность] моего прошлого, причем это прошлое сжимается в целях действия». И в дальнейшем пояснении Бергсона отчетливо звучат плотиновские ноты: «Единство “я”, о котором говорят философы, предстает мне как единство какой-то предельной точки или вершины, в которую я сжимаю себя усилием внимания, – усилием, которое я продолжаю всю жизнь и которое… и есть сама моя жизнь»[295]. Спуск с этой вершины к основанию, т. е. к тому состоянию, при котором все воспоминания обо всех моментах прожитой жизни становятся раздельными, – это переход от концентрации к рассеянию, а значит, добавляет Бергсон, это не прибавление, а убавление, утрата: «Именно в этом смысле все мои воспоминания находятся там, когда я их не воспринимаю…» (р. 198).

На первый взгляд здесь нет такого уж отличия от «Материи и памяти», где переход к состоянию грезы тоже описывался как ослабление напряжения сознания, в результате чего прошлая жизнь предстает грезящему человеку как совокупность моментов, обозначенных вполне конкретной датой во времени и местом в пространстве. Но в данном случае Бергсон акцентирует именно переход от единого ко многому, который не был предметом его преобладающего интереса в «Материи и памяти», а стал таковым только теперь: и вновь это плотиновская «схема эманации». Здесь она соотносится с единством «я», обеспечиваемым, как было показано в «Опыте» и «Материи и памяти», временной организацией состояний сознания и свидетельствующим о степени напряженности сознания, которое стремится путем усилия сохранить необходимое интеллектуальное равновесие, гармонию действия и созерцания, воли и интеллекта. В плане напряжения-ослабления рассматривается и проблема сохранения воспоминаний, причем здесь уже нет уподобления существования неосознаваемых воспоминаний существованию вещей вне сознания, напротив, Бергсон явно разводит эти два типа существования (правда, в дальнейшем он вновь будет прибегать к такому сопоставлению). Тем самым отчасти подтверждается, на наш взгляд, мнение о том, что в трактовке бессознательного он не совершает «скачок в онтологию», а остается в сфере психологической.

«Введение в метафизику». Интуиция и анализ