Трудно описать такое словами. Это нужно чувствовать. Хотя нужно ли? Мы и метра не пробежали, когда все вокруг стало рушиться. Камни катились с гор нескончаемым потоком, переламывались отдельно стоящие скалы. Пыль взлетала столбом – то здесь, то там. Каменной крошкой засыпало ущелье. Мы пятились. На нас катилась, подпрыгивая на острых кромках, гигантская глыба, отвалившаяся от скалы. Мы кинулись прочь – она промчалась мимо, в сторону парней, которые метались на выходе из тоннеля. Увернулись от осыпи, побежали от рассыпающейся в прах остроконечной скалы... А потом случилось самое страшное. Груда камней свалилась с оглушительным треском на массивный карниз пещеры, ведущей в параллельный мир. Стены скалы, обрамляющей «врата», стали покрываться трещинами и морщинами, крошиться, расслаиваться. Покачнулась одна из отколовшихся частей. За ней другая, третья... И вот уже подломились каменные опоры, разрушились, и многотонная скала, венчающая вход в пещеру, просто рухнула, навсегда отрезав от людей коридор в иные измерения...

Пыль стояла столбом до неба. Видимость не больше метра. Мы кашляли, трясли головами. Уже не стреляли – отстрелялись, черти. На этом разрушения, возможно, закончились – или мы оглохли. Дошло не сразу. Отчаяние, тоска, от которой невозможно дышать... все это будет потом. Крохи благоразумия я, кажется, сохранил. Схватил Степана за руку и потащил по пади распадка – куда-то вбок, в пыль, на баррикады, подальше от этого ада, в который превратился несостоявшийся рай...

ЭПИЛОГ

Осень в этот год в стране, о которой говорить не принято, была не хуже предыдущей. Мягкая, солнечная, ласковая, изобиловала красками. Солнышко заглянуло в избушку на болоте, побегало по бревенчатым стенам, заткнутым соломой, добралось до топчана, мазнуло обросшее лицо. Я проснулся. Встал – привычкой нежиться в кровати за последние три месяца не обзавелся. Постоянно чудилось, что корячится что-то страшное, а встречать это дело в кровати было верхом неразумия. Но ничего не корячилось – жизнь тянулась размеренная, спокойная. Возможно, скоро я научился бы начинать день с отдавливания боков...

Выбрался из-под вороха мешковины, натянул ватные штаны, засаленную жилетку. Потрогал бороду – длинная, зараза. Я дал себе зарок, что когда она защекочет солнечное сплетение, то сбрею к чертовой матери. Нашел на подоконнике огрызок зеркала, посмотрел на свое «мужественное» отражение. Можно представить, почему меня на этих болотах сторонились лешие и кикиморы. Из зазеркалья угрюмо взирал кудлатый, бородатый мужик с похмельными тусклыми глазами. У него тряслись руки... Я добрался до колченогого стола, отыскал глиняный кувшин, потряс его, рискуя оторвать ручку. Бражки не было. Всю вчера выпил. Опять был приступ ностальгии, сто чертей в мою душу... Я добрался до корчаги, в которой мы настаивали бражку, снял крышку, постучал черпаком по сухому дну. Неплохо поупражнялся. Ведь корчага – не просто так емкость, это целых двадцать пять литров...

Голова трещала, как дрова в печи. Пошатываясь, я выбрался на крыльцо, съехал с единственной ступени и уселся на завалинку. Раскатал огрызок желтой, слоящейся бумаги, насыпал на него махорку из кисета, непослушными пальцами стал крутить цигарку. До болота от нашей избушки было рукой подать. Я знал там каждую тропку, каждую трясину, способную всосать и не выплюнуть. Такое ощущение, что за последнюю неделю болото подъехало. Последствие глобального потепления? Придется скоро избушку переносить поближе к деревне...

Наутро, слава богу, ностальгия поутихла. Куда пропал Степан? Позавчера собирался в деревню, сделать ставку на петушиный бой – одно из развлечений сельской публики. Вчера, насколько помню, его еще не было – пьянствовал в гнусном одиночестве. Снова придется этого человечка из неприятности вытаскивать?

Я часто вспоминал потерянную жизнь, представлял, как бы все сложилось, кабы все сложилось иначе. Пытался представить, как живется там Анюте в параллельном мире, вспоминает ли она меня. Они с Коровичем успели проскочить – я почти не сомневался. Исчезли в пещере, а светопреставление с завалом случилось минутой позднее. За эту минуту их унесло в такие дали... А нам с коротышкой, стало быть, не судьба. Не отпускает Каратай. Уже три месяца я сжимал тоску зубами, грыз ночами набитую соломой подушку, глушил бражку или самогонку, а иногда одной запивал другую, добиваясь потрясающего «изменения сознания».