Читаем Ампирный пасьянс полностью

По вечерам я мечтаю о машине времени, которая могла бы перенести меня в эту крепость и позволила бы принять участие в сказочном шабаше магов "царицы Пальмиры". И не только одного меня. В современном царстве телефона и телевизора образовалась столь страшная метафизическая пустота, что все большее и большее количество людей мечтает сбежать из механизированной действительности. Банальность и ограничения собственного существования делают нас более чувствительными к миру тайн, они же превращают нас в искателей континентов мечты и духов: Атлантиды или Эльдорадо, философского камня и эликсиров, которые взвешивают беззубые макбетовские старухи. Некоторые помогают себе наркотиками, другие же углубляются в амазонские джунгли или карабкаются на Эверест; другие же застывают на спиритических сеансах. Такие же как я, оживляют призраки, блуждая по комнатам замка Ее Величества Госпожи Истории.

13

Последние годы леди Стенхоп были печальными. Увлеченность Востоком серьезно подорвала ее финансовое состояние. К старости она оказалась совершенно без средств для поддержания гаснущей славы, а также без друзей; рядом с нею оставались только верный Мейрон и горстка слуг. Она страдала от ужасной горячки, помимо того с нею случались квази-эпилептические приступы ярости, во время которых она каталась по полу и проклинала Англию. В 1838 году Англия отомстила ей - кабинет Палмерстона реквизировал ее пенсию после дяди в пользу многочисленных кредиторов, что столкнуло Эсфирь на самый край бедности. Годом ранее землетрясение сильно повредило ее горный замок. Одежда ее превратилась в лохмотья; она продала все ценное, оставив себе лишь кофейный набор.

По странной иронии судьбы, Бруммель, тот самый "король денди" в прошлом, с которым леди Стенхоп переписывалась много лет, в то же самое время прозябал точно в такой же бедности в небольшой нормандской деревушке, совершенно забытый и покинутый. Король и королева экстравагантности эпохи Романтизма догорали совершенно одинаково. И вместе с ними догорало что-то еще, большее, что сложно назвать, но нечто весьма красивое. Жаль, что истинная красота, как правило, издыхает в лохмотьях.

В конце концов, Эсфирь отослала доктора и большую часть слуг, после чего убила лошадей, которых не было чем кормить. По ее приказу это сделал Осман Чоош. Хозяйка вызвала его к себе и, лежа на софе, с которой не почти поднималась последние несколько месяцев, приказала:

- Осман, выведи лошадей на двор и, прежде чем убить их, шепни каждой на ухо: хватит, ты уже достаточно наработалась на земле, а твоя хозяйка, которая так тебя любит, не желает, чтобы после ее смерти ты попала в руки какого-нибудь жестокого человека.

При жизни она оставила только несколько животных, в том числе и замечательную кобылу, которую много лет готовила для Мессии, чтобы он когда придет на землю - мог въехать на ней в Иерусалим.

"Царица Пальмиры" умирала практически в одиночестве, грязная, в комнате с дырявой крышей, и по помещению гуляли дождь с ветром. Дождь вообще не прекращался целыми неделями, и все вокруг напиталось сыростью. Леди Стенхоп тряслась от холода. В округах Джун начали появляться гиены. Когда собаки загнали одну из них на внутренний двор, и после того, как хищника убили, мадам Ситт приказала принести ее и гладила шерсть - теплую шерсть.

До последних мгновений ее не покидало воспоминание о Бутене.

После того, когда 23 июня 1839 года она умерла во время чудовищной грозы с молниями, все из дому было тут же разворовано. Хозяйку похоронили в саду, ночью, при свете факела. В мрачной церемонии участвовал английский консул в Саиде.

14

И это все. Память о "царице Пальмиры" давно уже умерла на Востоке, поглощенном собственной нефтью и своими пропитанными потом буднями. Минуло уже то время, когда посреди кедров Ливана, в руинах Баальбека и Пальмиры, над песками сирийской пустыни, в умирающих оазисах и на склонах Джебель-Друз, сновали тени двух людей - женщины и мужчины - объединенные объятием и шепчущие слова Сент-Экзюпери: Мы кормились магией песков, другие, возможно, будут сверлить здесь нефтяные скважины и обогащаться ископаемыми пустыни. Но они придут слишком поздно. Ведь пальмовые рощи и девственная пыль раковин отдали нам самую драгоценную частицу: они всего-то могли отдать лишь один час жаркого восхищения, и мы этот час пережили".

1 Поэт и визионер Вильям Блэйк (1757 - 1827), сын чулочника, по причине энтузиазма к Французской Революции везде появлялся в фригийском колпаке на голове. Его считали сумасшедшим до 1870 года, когда поэта "открыл" Суинберн.

2 В Афинах она столкнулась с другим "беглецом", Байроном, но они друг другу не понравились.

3 По-гречески это означает: сад финиковых пальм.

4 По-еврейски слово "тадмор" означает: финик. О чудо, в Пальмире финиковые пальмы никогда не росли.

5 В Пальмире воспоминанием о ней до нынешнего времени служит гостиница "Зеновия".

Перейти на страницу:

Похожие книги

Славянский разлом. Украинско-польское иго в России
Славянский разлом. Украинско-польское иго в России

Почему центром всей российской истории принято считать Киев и юго-западные княжества? По чьей воле не менее древний Север (Новгород, Псков, Смоленск, Рязань) или Поволжье считаются как бы второсортными? В этой книге с беспощадной ясностью показано, по какой причине вся отечественная история изложена исключительно с прозападных, южно-славянских и польских позиций. Факты, собранные здесь, свидетельствуют, что речь идёт не о стечении обстоятельств, а о целенаправленной многовековой оккупации России, о тотальном духовно-религиозном диктате полонизированной публики, умело прикрывающей своё господство. Именно её представители, ставшие главной опорой романовского трона, сконструировали государственно-религиозный каркас, до сего дня блокирующий память нашего населения. Различные немцы и прочие, обильно хлынувшие в элиту со времён Петра I, лишь подправляли здание, возведённое не ими. Данная книга явится откровением для многих, поскольку слишком уж непривычен предлагаемый исторический ракурс.

Александр Владимирович Пыжиков

Публицистика
Жертвы Ялты
Жертвы Ялты

Насильственная репатриация в СССР на протяжении 1943-47 годов — часть нашей истории, но не ее достояние. В Советском Союзе об этом не знают ничего, либо знают по слухам и урывками. Но эти урывки и слухи уже вошли в общественное сознание, и для того, чтобы их рассеять, чтобы хотя бы в первом приближении показать правду того, что произошло, необходима огромная работа, и работа действительно свободная. Свободная в архивных розысках, свободная в высказываниях мнений, а главное — духовно свободная от предрассудков…  Чем же ценен труд Н. Толстого, если и его еще недостаточно, чтобы заполнить этот пробел нашей истории? Прежде всего, полнотой описания, сведением воедино разрозненных фактов — где, когда, кого и как выдали. Примерно 34 используемых в книге документов публикуются впервые, и автор не ограничивается такими более или менее известными теперь событиями, как выдача казаков в Лиенце или армии Власова, хотя и здесь приводит много новых данных, но описывает операции по выдаче многих категорий перемещенных лиц хронологически и по странам. После такой книги невозможно больше отмахиваться от частных свидетельств, как «не имеющих объективного значения»Из этой книги, может быть, мы впервые по-настоящему узнали о масштабах народного сопротивления советскому режиму в годы Великой Отечественной войны, о причинах, заставивших более миллиона граждан СССР выбрать себе во временные союзники для свержения ненавистной коммунистической тирании гитлеровскую Германию. И только после появления в СССР первых копий книги на русском языке многие из потомков казаков впервые осознали, что не умерло казачество в 20–30-е годы, не все было истреблено или рассеяно по белу свету.

Николай Дмитриевич Толстой-Милославский , Николай Дмитриевич Толстой

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Публицистика / История / Образование и наука / Документальное