Читаем Америка (Reload Game) полностью

И ведь нельзя сказать, будто Николай Павлович в тот крестьянский вопрос не вникал! Вникал, и выводы делал вполне адекватные: «Сие есть не право крепостное, а бесправие» — это ведь не Герцен в своем «Колоколе» бабахнул, а самолично государь-император; и о своем намерении «вести процесс против крепостного права» объявил едва ли не по восшествии на престол, а уж Секретным комиссиям по подготовке крестьянской реформы все и счет потеряли — как бы не больше дюжины… Но всё как-то более важные дела отвлекали: то Турция с Персией, то Польша с Венгрией, то в Сардинском королевстве кто-то неправ; «Седлайте коней, господа: в Париже революция!» — до мужиков ли тут?..

Ну, и итог: смертность у крепостных росла всю вторую четверть века и к концу ее достигла почти шестидесяти на тысячу, тогда как у свободного населения Империи была — лишь чуть больше среднеевропейских сорока. В 40-х и 50-х годах смертность среди помещичьих крестьян сплошь и рядом превышала рождаемость — прежде такая жуть творилась разве только в военных поселениях. И никакие войны-неурожаи тут ни при чем, ведь среди государственных крестьян, прямо по соседству, ничего похожего не наблюдалось; а «при чем» была — сверхэксплоатация-с!.. Это при том, что Николай и законы принимал специальные, чтоб ту барскую живодерню хоть в какие-то рамки приличия ввести — но что ж тут поделаешь, коли численность дворянства за полвека с небольшим выросла вчетверо, и все кушать хотят, да еще и обзаводиться всякими затейливыми продуктами заграничной промышленной революции… Так что тянуть с реформой было уже некуда — всё, край.

— Сверхэксплоатация — это прям как будто из революционной брошюры, — хмыкнул ротмистр (благо отношения позволяли).

— Это — из государственных статистических отчетов. А если демографическая статистика сама по себе выглядит как революционная брошюра, это, согласитесь, больше говорит о правящем режиме, нежели о революционерах… Заметьте: главная организация тех революционеров именуется «Земля и воля». Так вот, по части «воли» никаких особых возражений от нынешних крепостников не поступало — их вполне устроила бы, к примеру, аграрная программа наших светочей свободы, декабристов: «освобождение» крестьян без земли. Император, по счастью, на это не повелся — и продавил-таки правильный вариант освобождения, с земельным наделом; да, верно — лишь с частью земли, и за грабительский выкуп (так что мужики в массе своей все равно остались недовольны), но добиться большего он не мог никакими силами — ну, разве что возглавить самолично ту «Землю и волю»… Сопротивление реформе и так-то было совершенно бешеное, на всех уровнях — от уездных дворянских собраний до верхушки госаппарата, ту реформу готовившего…

— А это правда, будто в ночь подписания Манифеста император держал прямо у Зимнего катер под парами?

— Правда. И покушений опасался всерьез. И имел для тех опасений все основания… Так вот, по ходу той борьбы «крепостников» с «реформаторами» — назовем их так — и вспомнили вдруг о Русской Америке. Кого-то из реформаторов (вроде бы Милютина) осенила идея: возложить проведение реформы в Америке на самих же крепостников, укомплектовав их лидерами новообразованное Министерство колоний: справятся — молодцы, нет — можно гнать со службы; в любом случае, шаловливые ручонки их на всё обозримое время будут заняты. И если бы Петербургу удалось поставить на своем, Калифорния с «восстановленной вертикалью власти» стала бы для тех ребят неплохим утешительным призом. Как известно, «Революция это прежде всего сто тысяч вакансий» — ну вот и здесь похоже…

— И что — государь тАк вот, безропотно, сдал своих компаньерос?

— Ну, сказывают, будто поначалу он был против, но апологеты идеи поставили вопрос ребром: «Выбирайте, Ваше Величество, что вам нужно: великие Америки или великая Россия?» — и тот согласился разыграть этот «гамбит с жертвой фигуры»… Они ведь у нас вообще любят всяческие «гамбиты» и концепцию «меньшего зла» (которое «меньшим» сплошь и рядом оказывается исключительно для них лично…), да и компаньерос тех сдают уже не в первый раз — при полном, впрочем, ихнем понимании.

…Николай Павлович очень удачно для себя дезертировал тогда в мир иной, откосив от необходимости самолично подписывать капитуляцию в достойно увенчавшей его правление Крымской войне и переведя стрелки на наследника. Принять поставивший точку в военных действиях австрийский ультиматум России от 2 декабря 1855 года выпало уже Александру. Понятно, что у его представителя на Парижском конгрессе, графа Орлова, козырей на руках было — шиш да кумыш, и отстаивать еще и интересы Калифорнии (которая сильно облегчила положение Метрополии, фактически выведя из войны Англию) тому было просто не с чем. Колония опять оказалась предоставлена самой себе — и опять успешно отбилась в одиночку!